в её глазах
В бездонных глазах её плескалось море. Переменчивое- голубое, бирюзовое, оно меняло цвет ежесекундно, озаренная бликами солнца безбрежная гладь воды. Глаза могли заштормить, и тогда становились непрозрачными, темнели, свинец плавился с голубой сталью. Нависали тяжёлые, беременные дождем тучи. Прекрасна она была в гневе не менее, чем в радости. Ты боялся её. Чувства твои смешались, ты как будто восхищался немыслимо прекрасным кораллом, но знал, что прикоснуться к его отравленным сильнейшим ядом лепесткам значит умереть, и навсегда утратить шанс еще раз увидеть такую красоту.
Хрупкое равновесие души её покачивалось из стороны в сторону, как смерч. И ты, как мог, усмирял это качание, боясь разрушить мгновения мира и покоя для вас.
Ты открывал по утрам занавеси на её окнах, впуская в комнату золотое утро, которое играло солнечными зайчиками с её бледной кожей, зажигало озорные огоньки в сонных глазах. Ты выводил её завтракать на террасу. Наливал в белую чашку из тонкого сияющего фарфора зелёный чай. Потом вы шли гулять в парк. Ты приносил ей охапки полевых цветов, и, как ребенок, радовался мягкому сиянию радости в её глазах. Вечером вы читали книги у камина.
Она умирала. Медленно, вяло вытекала из неё жизнь, а с ней уходил и рассудок. Ты бы отдал все! Все, что угодно - лишь бы снова вернуть её такую, какой она бывала теперь лишь иногда - веселую, озорную девушку-любовь.
Она умирала. И болела каждая клеточка твоего тела, и по утрам твоя подушка была мокрой от слез. Но с ней ты всегда был радостным и милым. И отворачивался, когда пристально начинала она смотреть в твои глаза, усмотрев край шлейфа невообразимого страдания, которое ты днем хоронил в своей душе.
Она умирала. Ты, как мог, скрашивал её последние дни, и молил, не зная даже кого, о чуде. Цеплялся за издыхающую в муках надежду. Надежда умерла раньше неё. Ненамного раньше.