смотрящие на смерть

Начинали мы с мелких животных: крыс, зайцев, кошек. Немые рабы приносили их - без единой эмоции на лице - и одним коротким ударом убивали, обагряя липкой тёмной кровью алтари.
Ни один звук не отражался от гладких чёрных стен храма. Они, словно губка, впитывали в себя сладкую музыку предсмертных хрипов и стонов, дышали парами уходящих жизней.
Впервые к нам привели человека в конце третьего года адаптации. Маленький, худой мужчина в рваной на локтях синей рубахе походил на подростка своими острыми коленками и блестящими глазами.
Влажные глаза... Да, неизменный атрибут приближающейся смерти. Кажется, будто эта черноволосая жрица оплакивает будущих жертв, наполняя их глаза своими яркими слезами.
Не было особых приготовлений. Мы сидели на гладкой каменной скамье вровень с алтарём - три ока Бога. Три глаза на троих. По иронии - то ли самого Бога, то ли его ранних служителей - человек, способный стать оком, должен был быть слепым на один глаз. Полуслепым без каких-либо физических повреждений - от природы.
Мой слепой глаз, затянутый белой непрозрачной плёнкой, болел. Я с трудом заставляла себя сидеть неподвижно и не касаться его. Даже представить себе было сложно, как наказали бы меня, пошевелись я во время обряда.
Жертву привязали к алтарю крепкими колючими верёвками - я не раз ощупывала их, оставаясь одна в этом сумрачном зале, и сейчас настолько явственно ощущала волокна, впившиеся в руки и ноги несчастного, будто сама лежала на холодном прямоугольном камне-жертвеннике.
Мужчина не сопротивлялся и не дёргался. Когда над ним склонился безъязыкий служитель-раб, плотно закрыл глаза, мелко содрогаясь и шепча молитву одному ему ведомым богам. Мы же были готовы служить своему. Широко распахнуты три ока Бога.
Сладкая искра блаженства - куда более мощная, чем после смерти старого полосатого кота - пронеслась по моему телу, зародившись в зрачке, принадлежавшем в эту секунду не мне. Когда острое жало узкого четырёхгранного кинжала вошло в сердце человека, моё сознание вспыхнуло - и сгорело, уступая место сознанию Бога. Не я - он наслаждался конвульсией умирающего тела, пил жадными глотками терпкий напиток смерти.
- Ты пока свободна от меня, Смотрящая на смерть, - этот голос разлился во мне полноводной рекой и исчез, оставляя за собой лёгкий аромат сандала.
Я поднялась и на ватных ногах побрела к выходу, стараясь демонстративно не смотреть на худенький кадык, на задравшуюся рубаху, на багровое, уже подсыхающее пятно, расползшееся по алтарю. Тем прочнее засядет оно в моей памяти.
Синяя черта, фиолетовая, красная. Их три - до выхода из храма. В каждой из них - часть меня. Я как будто раздеваюсь, выходя к людям, забываю всё то, что умею и знаю здесь, остаюсь обычным человеком - но со странными, страшными снами.
Когда я иду обратно, точно так же счёсывают с меня чёртовы линии всё то, что мне дорого и знакомо в мире людей.
Из трёх очей Бога только я живу за стенами храма, хотя это не запрещено. Остальные слишком дорожат целостностью своей натуры, чтобы пройти сквозь черту.
За мной с грохотом захлопнулись многотонные врата завода. Я до сих пор не могла понять, что именно он изготавливает, но каждое утро являлась сюда на работу, наскоро прощаясь с ещё спящим мужем.
- Привет, солнышко! Как отработала? - он уже ждал меня, читая в машине один из этих безликих журналов ни о чём.
- Как всегда, никак, потому что рядом не было тебя, - я с улыбкой обняла его, прижавшись губами к небритой щеке, и села рядом.
- Куда поедем? Домой мне пока не хочется.
- Давай просто покатаемся. Люблю ночной город, - я откинулась на сиденье и закрыла глаза.
Один глаз вдруг заболел, и я прижала к нему пальцы, массируя веко. Слепота этого глаза нисколько мне не мешала, являясь моим спутником с самого рождения. Из-за однобокого зрения я воспринимала мир плоско, но, не зная, каково это - видеть мир объемным - не очень переживала по этому поводу. Именно полуслепота помогла мне с работой - хотя, как я ни пыталась на этом сконцентрироваться, не могла понять, к чему было поставлено такое условие при найме.
Ночью снова мучили кошмары. Хотя, 'мучили' - неподходящее слово. Они были со мной уже так долго, что я принимала их как должное. Утром я просыпалась вполне бодрая, не помня ничего приснившегося и выслушивая рассказы мужа о моих - впрочем, всегда бессловесных - ночных метаниях.
В городе не принято задавать вопросы. Их сразу воспринимают как сомнения. А сомнения город не любит. Население - порядка миллиона, но затеряться не получится: все у всех на виду.
Чёрт, почему же так ноет глаз... Я с остервенением сдавила виски, стараясь отвлечься от боли. Восемь шагов, налево, тридцать пять, перепрыгнуть через сток, ещё десять. Я столько раз ходила этой дорогой, что могла преодолеть её с закрытыми глазами. Сегодня у меня появилась возможность проверить это. Не соображающая ничего голова отказывалась обрабатывать то, что показывает здоровый глаз, и я шла наобум, то и дело задевая затянутым в униформу плечом стены домов.
Я остановилась, тихо бормоча проклятия. Придётся потратить выходной на поход к врачу, который, конечно же, ничем не сможет мне помочь. Это были сезонные боли - начинались в середине плачущего ноября и заканчивались к началу зимы, замерзая от прикосновения её острых ледяных когтей. Но по крайней мере он может вколоть мне здоровенную дозу обезбаливающего и подарить несколько часов счастья. Их будет достаточно, чтобы закончить сегодня очередную главу.
Каждый убивает свой досуг по-своему. Я писала роман. По вечерам, когда муж устало засыпал на моих коленях, и в выходные дни, которые принадлежали только мне, поскольку у моего мужчины их не было вообще. Исписанная бумага размножалась в моей квартире со скоростью тараканов. Она прочно обосновалась на закорках шкафов, загорала дожелта под настольной лампой, робко пряталась среди кухонной утвари. Я со страхом ожидала того момента, когда мне нужно будет собрать все эти листы в единое целое.
Выдуманная жизнь другой женщины отвлекала меня от серой обыденности, дарила переживания и бури страстей. В ней воплощалось всё то, чего мне не хватало, в ней я исправила все свои недостатки и комплексы. Она была смелой, она была яркой, она не боялась машин и оружия. Мне хотелось быть ею.
Обезбаливающее давало побочный эффект - рассеянную эйфорию, в радужных мерцаниях которой особенно богатым становилось воображение. Я вернулась от неприятно-улыбчивого врача и задёрнула шторы, прячась таким образом от солнечного света. Достала чистую бумагу и закрыла глаза, погружаясь в мир войны и анархии.

* * *

- Уйди, гад. По-хорошему прошу, - я с любовью провела большим пальцем по широкому лезвию ножа и улыбнулась загораживающему проход волосатому и немытому субъекту.
- Нервные какие бабы пошли... - пытавшийся было познакомиться со мной байкер развернулся и направился к выходу, продолжая возмущённо бормотать что-то об агрессивности современных женщин.
Я облегчённо вернула нож в пазуху, спрятанную за плотной кожей высокого ботинка, и благополучно вернулась в зал.
- Вина, - села на высокий табурет около барной стойки, положив ноги на соседний.
Бармен молча подвинул ко мне вошедший недавно в моду бокал, сделанный из какого-то мягкого прозрачного пластика. В итоге он скорее напоминал трясущийся на тонкой ножке пудинг, чем ёмкость, из которой удобно пить. Я брезгливо ткнула пальцем в эту постоянно шевелящуюся конструкцию, проверяя на прочность. Само вино оказалось на редкость неплохим для затасканной и грязной дорожной забегаловки.
- Занята? - спросило у меня среднее арифметическое всех мужчин на планете. Он был средним во всём - начиная от цвета глаз и заканчивая шнурками на чёрных ботинках.
С такого вопроса начинались почти все мои заказы. Я отрицательно качнула головой и, убрав ноги с табурета, пригласительно указала в его сторону опасно вздрогнувшим бокалом.
- Нужно переправить оружие - порядка трёх грузовиков - через границу.
- Сколько?
- Ты даже не спросишь, в какую страну?
- Без разницы, - я допила вино и щёлкнула пальцем, привлекая внимание бармена, - Повтори, но в обычный гранёный стакан.
- Четыре тысячи, - незапоминающеся лицо на секунду замерло, проверяя, видимо, в базе расценки моих легальных заказов.
- Семь, - я улыбнулась, зная, что сейчас мои фиолетовые глаза горят алчным блеском.
Мы торговались больше часа, и я начала проникаться уважением к заказчику - редкая выдержка. Мало кто может выдержать и пятнадцать минут торга с перевозчиками. Сошлись на шести с половиной.
- Выступать через два дня. База - в трёх километрах отсюда, не заблудишься, - он вручил мне половину денег в качестве задатка и вышел, едва заметно кивнув на прощанье.
- Да уж не заблужусь, - я улыбнулась, расплатилась с барменом, и направилась к своей любимице Subaru. Но от оригинальной машины в этом звере осталось, пожалуй, лишь название. Сине-фиолетового окраса - в тон моему - автомобиль был напичкан таким количеством электроники, оружия и брони, что вполне мог отправиться в одиночку завоёвывать какую-то планету - будь он, конечно, звездолётом.
Я села за руль, чувствуя, как твердеет, принимая форму моего тела, спинка сиденья, и заглянула в зеркальце. Волосы неоново-синего цвета - разрешённый уровень генной мутации, фиалковые глаза, бледная кожа, не поддающаяся загару. Во мне осталось так же мало от меня самой, как и в моей машине. Я улыбнулась в меру смазливой мордашке, глядящей на меня из зеркальца, и повернула ключ зажигания.
Некогда единая страна, превращённая межнациональными распрями в полсотни агрессивных островков, была просто находкой для человека, знающего искусство войны. И для поставщиков оружия. Но они не хотели поставлять оружие легально - тогда пришлось бы отказаться от одинаковых партий товара двум врагам-государствам, или же нарваться на то, что одно из них, прознав о параллельных сделках, перестреляет оружейников. Им требовались мы - перевозчики, способные перетащить оружие из одного ада в другой.
Выживали лишь циники и атеисты, полагающиеся только на себя. Хотя - у нас тоже была своя религия: убийство. Невиданный заряд энергии сотрясал моё тело, когда я убивала, нарушая заповеди старых религий. Только в эти секунды жизнь наполнялась смыслом, а краски мира оживали, завораживая своим великолепием. Я черпала свою жизнь из чужих смертей. Порой даже из смертей, придуманных мной самой - в воображении.
Я перевела взгляд на календарь и вздрогнула: едва не забыла об очень важном моменте. Раз в год я должна была заезжать в генный центр и обновляться. Как раз успею перед заказом.
Как всегда, они не заставляли клиента ждать. Краткое 'Нет ли у Вас жалоб?' и небольшая инъекция под веко. Я вышла оттуда, привыкая к боли в глазу. Она утихнет через две недели, а пока что буду давить её подручными средствами. Странно то, что иногда средства почему-то отказывали, и на несколько часов мой разум был буквально парализован адским пламенем, в котором сгорали нервные окончания. Надеюсь, это не произойдёт во время выполнения заказа.
Я приехала в свою конуру за сутки до того момента, когда предстояло явиться на базу клиента. Самое время написать кусок моего гениального произведения. Я иронично хмыкнула, вытягивая из-под кровати сумку с ноутбуком.
Да уж, мир, о котором я писала, был почти диаметрально противоположен нашему... Часть написанного я придумывала, будучи пьяной до полубессознательного состояния, и тогда из моей головые лезла всякая дрянь, дарящая извращённое наслаждение: я была Богом и его видящим мир лишь в двух измерениях Оком, раздваивалась, упиваясь выдуманными смертями. А в остальное время я изображала вполне мирные картины и симпатичных персонажей. Пожалуй, именно в неё, свою обыкновенную героиню, я выливала слишком мешающую мне в моём мире человечность. Я очень хотела быть ею - просыпаться рядом с мужем, отправляться на работу, носить униформу.
Впрочем, способ умещать в романе пьяные и трезвые частицы романа был давно мною придуман. Синяя, фиолетовая, красная... Я включила ноутбук и открыла файл, сплетаясь сознанием с придуманным миром большого города.