окно на двоих

- Ты не смотри на меня, пожалуйста, сейчас часа два, Алёшка! Ладно? Я, может быть, стареть время от времени буду.
©Ирина Репьёва

Утро началось обыкновенно радостно. Крякающий вопль будильника в мобильном телефоне и моё судорожное желание засунуть кляп в эту механическую пасть слились в единый шумный переполох. Десять секунд - и я попала прыгающими нервными пальцами по кнопке отключения сирены.
На моих ногах тёплым мешком дремала кошка, и ещё секунд двадцать ушло на то, чтобы сдвинуть её ленивое тельце и наконец встать. Старый советский диван хрюкнул и больно уколол меня пружиной, заработав полный ненависти взгляд.
Не люблю съёмные квартиры: и жаль покупать сюда что-то новое и удобное, чтобы потом не тащить за собой по планете, и совершенно невыносимо сожительствовать с полураспавшейся мебелью-старухой, выжившей в этом мире лишь для того, чтобы мстить хозяевам за её грустно и тяжело прожитые годы.
Позавтракать, как всегда, не получилось: желудок спал наперекор мозгу и отказывался принимать пищу, покрепче сдавив шею аппетиту.
За порогом встретила осень - я тут же запуталась ногами в тумане и остановилась, рассматривая ярко-жёлтый кленовый звездопад. Замедленная съёмка конца света, танец времени и воздуха.
На дороге сидела чёрная большая собака - неподвижная статуя, она была здесь до меня и останется, когда я уйду. Смотрит в туман, ожидая кого-то, родного только ей.
- Собака... Привет, собака, - улыбнулась ей, застёгивая большие чёрные пуговицы на пальто. Они похожи на блестящие любопытные глаза киевских ворон.
Статуя не обращает на меня никакого внимания, и я спешу дальше, стуча себя по карманам, проверяя, не забыла ли чего. Когда до трамвайной остановки остаётся всего несколько метров, вспоминаю. Снова забыла обещанный сотруднику диск. Две секунды уходит на топтание на месте - колебания. Побеждает здравый смысл, а совесть обиженно хлопает дверью, оставляя меня на время в покое.
Остановка поднята над землёй, будто пятачок крошечного космодрома, я смотрю вниз, перевесившись через перила, разглядываю редких прохожих. Из тумана выпрыгивает трамвай - он сегодня так же удивительно пуст, как и остальной мир. Свободное сиденье встречает красным пластиковым холодом, и я сжимаюсь, как воробей на зимней мёрзлой ветке, нащупывая руками мелочь в кармане пальто.
После пары минут езды я вдруг понимаю, что трамвай едет на месте, а с двух его сторон невидимые в тумане люди прокручивают декорации. Повторяется одинаковый рисунок домов, и всё та же бабка торгует семечками на каждой последующей остановке.
Смеюсь над собственными фантазиями и погружаюсь в созерцание.
Скоро трамвай вдруг цокнул и сломался, намертво перегородив дорогу пятнистому от грунтовки жигулёнку и сонной Ауди. Грустно захрипели динамики, пытаясь донести до пассажиров извиняющийся тон водителя, и тут же открылись дверцы, впуская внутрь вагона туман.
Уже на выходе я оглядываюсь на спящего у окна пожилого мужчину. Он чистый и опрятный, но странный - в молодёжной одежде, и я, вспомнив о своём - таком же странном в его возрасте - деде, возвращаюсь, чтобы разбудить блаженно сопящего пассажира.
Аккуратно тереблю его за плечо:
- Трамвай сломался.
Он вдруг открыл на меня круглый серый глаз и, сморщившись, будто сушёное яблоко, чихнул.
- Спасибо, мне дальше.
- Но... Трамвай сломался, дальше не едет, - я начинаю думать о том, что пора уходить - ловить попутку и добираться на работу.
- А с чего ты взяла, что он сломался?
Мой с готовностью открытый рот вскоре захлопнулся. Я вдруг осознала, что сама решила это по каким-то мелким ассоциациям, по поведению окружающих людей.
Дедуля удовлетворённо кивнул, напоминая сейчас умудрённого опытом учителя из голливудских фильмов. Я хмыкнула, пожала плечами и пошла к выходу, не вслушиваясь в слова, которые он говорил мне в спину.
Дорога плотно прижималась к трамвайным путям на всём протяжении маршрута. Я достала из кармана деньги - не люблю кошельки - и посчитала свои смятые сбережения. Уже поднимая руку в призыве грачующих водителей, обернулась на трамвай. И дёрнулась, уронив на землю пятидесятикопеечные монетки: из окошка, с того места, где сидел почти старик, на меня смотрел юноша лет двадцати пяти. Это не показалось бы мне таким потрясающим, не уставься он на меня всё тем же круглым и серым глазом.
Я тряхнула головой и отвернулась к дороге, но через мгновение снова смотрела на улыбающегося мне из окна человека. Он приветственно махнул мне рукой, подзывая.
Когда читаешь фантастические романы, где обычный человек с радостью бросается в любые головоломные приключения, это кажется вполне очевидным и логичным, но мне, стоящей, возможно, на пороге чего-то необыкновенного, совершенно не хотелось возвращаться в трамвай. Я тоскливо оглянулась, разыскивая едущие машины, но, как нарочно, трасса была абсолютно пуста.
Обречённо пожала плечами и направилась к заметно оживившемуся за стеклом парню. Он следил за мной с нескрываемым любопытством, и это смущало. Я несколько раз споткнулась, и с каждым разом всё больше краснела и злилась на саму себя.
Когда нас разделяло не больше двух метров, юноша открыл окно и улыбнулся:
- Только не заходи внутрь. Постой возле окна, хорошо? Пожалуйста.
Я растерянно замерла, представляя себе, как буду стоять с задранной вверх головой - окно располагалось явно выше моего роста. Он, наверное, читал мои мысли.
- Подойди ближе, там чуть ниже на вагоне есть удобный выступ.
Я встала ногами на выступ, уцепившись ладонями за челюсть раскрытого окошка и опасаясь, как бы молодой человек не взялся мне помогать и не трогал мои ладони - практически не было людей, от кого я бы приняла такое прикосновение с удовольствием. Он не помогал, только участливо улыбался, извиняясь взглядом за то, что я сейчас изображала из себя акробата - вместо того, чтобы ехать на работу, с отвращением вдыхая дым дешёвых сигарет, которым всегда заполнены машины-попутки.
Когда моё положение перестало быть шатким и ноги устойчиво уткнулись носками ботинок в железный бок трамвая, я расслабилась, изучая лицо вдруг помолодевшего старика.
"Чёрт, это, наверное, его родственник - сын или племянник, а я, как идиот, зачем-то влезла на стену вагона, чтобы заглянуть ему в глаза." Впрочем, глаза того стоили. Широко раскрытые, тёплые и серые, как шерсть моей кошки, они согревали лучше любого пледа. Тёмные волосы, лицо, чуть более смуглое, чем должно было бы быть у человека, живущего в октябре нашего климата.
Не будь он тем спящим старичком, я бы влюбилась сейчас и отвалилась вниз с выступа, как оглушённая летучая мышь. Но... Одежда была та же. И улыбка.
Пауза всё длилась, но я могла молчать часами, а потому просто ждала первого шага от странного партнёра по переглядкам.
- Привет.
Я кивнула.
- Извини, что я вот так, навязчиво... Это всё печенье. Звучит, наверное, очень глупо.
Я снова кивнула - более чем утвердительно. Но уходить не собиралась, удивляясь сама себе. Даже если он был сумасшедшим, случайно сбежавшим из клиники... Когда у меня ещё появится шанс пообщаться с человеком, у которого фантазия вывернута наизнанку?
Молодой человек заулыбался:
- Спасибо.
"Я его нарисую. Нужно обязательно запомнить всё лицо, до самых мелких чёрточек."
- Да, это всё печенье. Ты веришь в случай? Когда судьба закрывает глаза и прыгает на тебя, как дикая кошка, и ранит куда больше, чем осчастливливает...
- Не верю. Мне когда-то долго доказывали, что случайностей не бывает.
- Доказали?
- Сама не знаю. Скорее да, чем нет, - я непроизвольно улыбнулась собственной неопределённости и подвешенности.
Он замолчал - задумался, глядя сквозь меня.
- Так что там о печенье?
Я вдруг поняла, что уже никуда не спешу. Сорочье любопытство полностью отвлекло мои мысли от работы и окружающего мира. Были только туман, трамвай и серые глаза.
- Оно рассыпалось из коробки.

* * *

- Почти по Булгакову, - Мио рассмеялся и сел на рельсы, рассматривая обломки любимого овсяного печенья вперемешку с каплями мазута и первыми опавшими листьями - ещё не жёлтыми, просто сухими.
- Мио, у тебя вообще мозги есть? Уйди немедленно с путей, - Сашка орал так громогласно, что распугал старушек и воробьёв, совместно клевавших булочки на остановке.
Серые глаза моргнули, неудавшийся Берлиоз заулыбался, поднялся на ноги и огляделся. Трамвая на горизонте не предвещалось, и непонятно было, почему Сашка шумит и машет руками.
Мио отстранённо махнул в ответ, всё ещё недоумевая, почему порвалась коробка.
Трамвай врезался в тело мягко, будто любопытный нос большого полярного медведя. Боли почти не было, только кололо в животе, а во рту - словно долго жевал солёный гвоздь.
Мио проснулся внутри трамвая от звонкого <клац> и приятного тепла, пульсирующего где-то возле лопаток. За окнами только разгорался день - наверное, это был самый первый утренний рейс.
Двое забулдыг мирно сопели на заднем сидении, лампочки в потолке чуть заметно мигали в такт той пульсации, которая жила в лопатках. Она будто бы толкала кровь в его венах, заставляя двигаться по телу, согревать его.
Некоторое время Мио строил в голове правдоподобную версию происшедшего. Наверное, Сашка его усадил в трамвай после аварии, повёз к врачам и оставил там на ночь, а сейчас, утром, Мио едет домой из больницы, полностью излечённый и отошедший от наркоза. Да, видимо, это был наркоз. Или амнезия - как в фильмах. Когда трамвай, звякнув, замер на нужной остановке, Мио пошёл к выходу.
С каждым шагом идти становилось всё труднее. Всё хуже. Заболел живот, и тут же перестала слушаться одна нога, вывернувшись под странным углом. Дыхание спирало, но Мио изо всех сил рвался к выходу, куда уже заходили сонные пассажиры.
Первой вошла женщина лет пятидесяти, гружёная мешками под глазами и небольной тряпичной сумочкой. Она подняла глаза на Мио - и с резким, пронзительным криком отпрянула назад, сталкивая спиной с лестницы мужчину, поднимавшегося вслед за ней. Из руки вылетела сумка, приземлившись на пустое сидение, а женщина всё кричала, падая вниз, из вагона, и глядя безумными глазами на Мио.
Тихий звоночек - и дверь закрылась, оставляя позади насмерть перепуганную женщину и недоумевающих людей. А внутри, в двух шагах от двери, стоял Мио, рассматривая что-то странное бело-красное вместо собственного живота. Потом он медленно осел на пол, вцепившись рукой в тряпичную сумку.
Есть не хотелось. Сначала вообще ничего не хотелось, в общем-то.
Мио молча смотрел в окно - от рассвета и до заката. На пятый день он заметил, что в его руках крепко зажата сумочка. Повертел, открыл - там, между помадой и проездным на трамвай, обнаружилось небольшое зеркальце.
Пассажиры менялись, трамвай ездил по кругу весь день, ночуя в парке под тёмным звёздным небом. Мио спал в эти часы, прижавшись щекой к стеклу. Холода и неудобства не чувствовалось, всегда - одинаковая тёплая пульсация в лопатках.
Хорошо, что было зеркальце. А, может, это было до невозможности, до сумасшествия плохо. Потому, что на десятый день Мио заметил, что постарел.
- Молодой человек! А какой это номер? - женщине, которая спрашивала это у него через открытое окошко, было не больше тридцати. Мио, отвечая ей, подумал, что сейчас выглядит не меньше, чем на сорок. К этому времени исчезла апатия, и к нему вернулось желание жить, делать хоть что-нибудь - просто рассказать кому-то о себе и о трамвае.
Люди шарахались от странного мужчины, не желая общаться с ним, надписи, которые он пытался нацарапать на стенах, исчезали магическим образом на следующее утро. Мио даже пытался буянить и драться... Но он больше ни разу не попытался выйти из трамвая.
А потом наступило тридцать второе утро.

* * *

- Мио!!! - Сашка сорвался вперёд, к другу. К тому, что от него осталось.
Трамвай покатил дальше, совсем новенький, блестящий. А ведь если бы не шок, Сашка бы удивился этому - издалека транспорт казался старым и едва шевелящимся барахлом, которому пора на свалку.
Ситуация была абсурдной, но никто не попытался остановить трамвай или запомнить его номер, люди молча глазели на то, как Сашка бежит, летит к лежащему на путях человеку.
Подбежал, перевернул, отпрянул. Вскочил, присел.
Одна из старушек покачала головой:
- Ох, горе... Совсем молодой ещё, и что делать, не знает - вот и мечется возле друга. А место дурное здесь - что ни месяц-два, так сбивают человека. А ведь как просто - смотреть по сторонам, когда переходишь. Не берегут себя молодые.
Старушки сидели на лавочке, молодая женщина вызывала по мобильному скорую, а Сашка с отупением рассматривал лежащего на рельсах седого, глубокого старика. Незнакомое лицо и восковая бледность кожи.
Прибывшая скорая констатировала смерть. Обычную смерть от старости.
Сашку родные увезли к психиатрам и психологам - лечить.

* * *

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось и защипало в глазах. Отпустила одну руку, с ноющей тоской провела по лицу Мио. Он на миг закрыл серые глаза, отпуская мой взгляд.
- Сколько... Сколько тебе осталось ездить?
Он пожал плечами, вздрогнул:
- Месяц, врядли дольше.
Я зажмурилась, глубоко вдохнула. Хотела сказать ему что-то - обнадёживающее, хорошее. В эту секунду трамвай встрепенулся, тихо звякнул.
- Прыгай, скорее, - Мио аккуратно отнял мои ладони и оттолкнул. Я спрыгнула на землю, глядя на него с ощущением, что из моей руки выскальзывают пальцы человека, падающего в пропасть, - Нельзя, чтобы он заполучил и тебя.

* * *

Ночью я поняла, что могу сделать для странного Мио, ставшего для меня за два часа единственно важным на свете человеком.
Отпуск давать не хотели, но я настояла.
У вас когда-нибудь бывали свидания по утрам, через трамвайное окошко? Мы больше не могли без этого. Сероглазый Мио так ни разу и не позволил мне больше входить внутрь трамвая.
А однажды утром - утром шестьдесят третьего дня, в окошке нового ярко-красного трамвая не было Мио.

* * *

Лишь одно удивляет меня, когда я пишу эти строки и гляжу на фотографию мoего Мио - почему трамвай позволял нам видеться, исправно ломаясь на одном и том же месте каждый день?