осень

Колется, жалит, беспокоится в руке каштановая кожура. Она ещё зелёная, полная жизни, сочная настолько, что хочется сжать её изо всех сил, что есть мочи. Чтобы во все стороны сок. Чтобы брызги на одежде и лице, на твоих пересохших от пустоты губах...
Но я лишь продолжаю катать каштан на ладони, испытывая странное, изысканное удовольствие от этой боли, возвращающей в реальный мир снопом электрошоковых искр.
Молчать с тобой несложно. В этом молчании огромные радужные шары и космос. В нём - рождение бутона и угасание звезды, шорох птичих крыльев, трепет ночного мотылька, проколотого жадной горячей иглой коллекционера. Целый мир, до мельчайших оттенков жизни и смерти, живёт сейчас рядом с нами, в нас.
Ты разрушаешь тишину коротким смешком и вскидываешь голову к темнеющему небу. Вглядываешься в него - и глаза твои щурятся в лёгкой близорукости, становясь такими по-домашнему уютными, близкими, что мне хочется подбежать и обхватить твою голову руками, прижать к своему лицу, и целовать, целовать эти глаза, эти ресницы, плакать от счастья - молча и беззвучно, как бывает только с открытой настежь, голой душой.
Но я стою на месте, сжатая в комок, горящая заживо в моём невидимом пламени, в моём личном одноместном аду и моём же раю.
- Облако похоже на "Конкорд", смотри.
Ты всегда даёшь мне место для отступления, время на передышку, и я гашу костры, с жадной силой впивая в ладонь иглы каштана, сминаю их пальцами, безжалостно ломая эту тысячелетиями эволюционировавшую защиту.
И вот мы уже смотрим в небо вместе, а под ногами играет в морской бой ветер, сооружая волны и корабли из пёстрых сухих листьев, прыгает между ветками, распугивая шорохами своих единственных зрителей - парковых белок.
Тропы засыпаны так высоко, что до них не добраться, их не найти до весны, и мы бредём в никуда с нашей никому не понятной тишиной, с нашими облаками и мыслями, с нашей любовью и нашей тоской.
А позади тает, исходит от жары кипящей медью закат.

Ибо тьма, едва она только сгустится, чревата необычайным.