снег

Ты не спишь ещё?
Послушай, я всё думаю о снеге, какой он белый, какой холодный, будто твои руки зимними вечерами, когда мы бегали домой - от остановки до подъезда, и вокруг навзрыд вьюга, и раздавленный, сплюснутый свет фонарей, и чуть дрожащие губы, и насморк, и долгие поиски ключей, где же они, а, вот, завалились в дыру в кармане, смех, почему же не зашил до сих пор, а кто должен зашивать, дурашливая перебранка, и твои холодные пальцы уже оседлали ключи, управились с дрожью, и ладонь тянется к выключателю в тёмной прихожей; свет.
Снег уже выпал у меня здесь, прямо за окном, на окне, и так прозрачно и бело, как в палате, и даже запах стерильности, я чувствую его пересохшей от центрального отопления кожей, холод всегда так чист и стерилен, ты знаешь.
Вся эта осенняя серая грязь вперемешку с оранжевой лиственной кашей, похожей на варёную тыкву - я ем тыкву сегодня, ты помнишь, как я люблю её резать кубиками, и в кипящее молоко, сладкую, упругую; вся эта грязь с листьями исчезла вмиг, затвердела неровным морем, с буграми и волнами, и листья вморозились в это море своими плоскими бумажными тельцами, а сверху всё в зимнем пепле - не удивляйся, для меня снег как пепел сегодня, большими хлопьями, и, сидя за столом, смотрю в <Детскую Энциклопедию>, том десять, искусство, там Брюллов и последний день Помпеи, как у меня сейчас за окнами, только людей нет, нет никого - тишина...
Зимы не хочется, не хочется из-за сапог, и шляп, и шарфов, и пальто, и закутанная-замотанная не могу шею повернуть, смотрю только вперёд и вниз - ведь если вверх, то там метель из манной крупы, и крупа за шиворот, в глаза, в нос - бежала на почту, чихала и жмурилась, прятала ладони в карманы, там шёлк внутри, такой прохладный и бесчувственный, зимний, но нужно на почту, и бегу сквозь пургу; где же огромные хлопья из окна, почему рассыпались, измельчились в соль и заблестели перламутром под ногами - так жалко бежать по нему, по белому подолу огромной тётки-зимы, топтать его безукоризненные складки, но бегу, и вот уже дверь, за ней тепло, и тут же горят щёки, исполосованные манкой, а под шляпой жарко и начинает чесаться лоб - я срываю её с головы, отряхиваюсь, снег летит на пол, я сею его щедро, спасаю пальто от тяжёлых капель, которыми он заплачет после смерти.
Неприветливая девушка, молодая же ещё, я не знаю, почему неприветливая, улыбаюсь ей, ну что же такая серьёзная, ну и ладно, тогда письмо хоть дайте, недовольно ищет, находит, и вот уже в руке белый прямоугольник, и я подпрыгиваю, и беспорядочно пытаюсь рассовать по карманам шляпу и перчатки - они мешают открыть письмо вот здесь, сейчас, но как их в карман, если в руках письмо, а положить некуда, девушка смотрит с подозрением, как будто это её письмо, а я лишь наглая воришка со шляпой в руках, но вот всё рассовано по карманам, и я берусь за уголок конверта, отрываю тонкую белую ленточку - белую, как снег.
И вот уже листики, клеточки, буковки, словечки, привет, как ты там, где ты там, когда ты там, в другом "здесь", другом "сейчас", люблю тебя - и я, и я тебя люблю, улыбаюсь, плачу, села на старое посетительское креслице - такое деревянное, откидное, они всегда по четыре стоят - советское наследие, отполированное сотнями посетительских поп, и я теперь в этом сонме, прижимаю листики-клеточки-буковки к красным щекам, к бледным губам, к мокрым глазам, и люблю тебя в этом снегу, в этих сумерках, в этом креслице, в этих буковках.