фатум

Он появился в моём сне с подносом бобышков в руках.
- Бобышек - это зажаренная целиком маленькая птичка, - сказал мне сосед по столу. Опознать птицу я не смогла, но больше всего бобышек напоминал карликовую курицу.
На ужине присутствовало человек двадцать. Бархатным летним вечером мы сидели под открытым воздухом, пили вино и ожидали прибытия человека. который и собрал нас всех за столом. Цивилизованные белые, гости в этой стране, мы с восторгом, опаской и завистью рассматривали необычные лица и одежду обслуживающих нас людей.
Поднос бобышков ему вручила случайно европейская распорядительница - спутала с обслугой. Али невозмутимо взял его и обошёл стол, предлагая кушанье каждому гостю. Моя знакомая прочертила глазами всю траекторию его движения, иногда толкая меня локтем и призывая обратить внимание на необычного официанта.
- Вы видели? Интересно, кто он.
Выяснилось это через две-три минуты, когда в сад ворвался полный человек средних лет. Стремительный, властный и гипнотичный, Салахуддин, не говоря ни слова, был безошибочно узнан любым присутствующим. Слева от владыки молча возник Али - тень, а не человек. Он ни на кого не смотрел и ничего не делал, но все знали, что он есть - всегда есть рядом с Салахуддином, и его отсутствие вопринялось бы мозгом так же странно и дико, как отсутствие тени.
У Али были нечеловеческие глаза. Я знаю, о чём говорю. У них не было цвета, у них не было белков. Из-под век на мир смотрела неясная сила, всегда разная, всегда отталкивающая. Забыть эти глаза у вас бы врядли получилось.
Сказать, что тот вечер прошёл скомканно - ничего не сказать. Очередной переворот сотряс эту песочную страну, и Салахуддин из гостеприимного хозяина за несколько часов превратился в опасного преступника. Гости в панике отступали, и нас, помимо владыки и Али, осталось только четверо.
Не спрашивайте, почему мы не ушли.
Салахуддина нужно было вывести из города и страны.
Зачем и как в этой затее оказались белые чужаки, сюжет умалчивает. Эта история не о сверженном эмире, а о любви, помните? И в ней есть место магии и сказке.
Мы отправились в путь, который не был поначалу пугающим и опасным - новости распространялись медленно, да и переодетые в серые хламиды персы не привлекали особого внимания. Мы же прятались под мусульманскими женскими одеждами. Часто, когда вокруг не было людей на несколько километров, я стягивала с себя тяжёлую пыльную ткань, оставаясь в одной длинной, до пят, белой сорочке, и летала. Нет, это не бред. Летаю я не как птица. Я просто сажусь на воздух, отталкиваюсь от земли ногами - и парю на высоте двух ладоней. Чтобы премещаться вперёд, нужно лишь аккуратно покачивать ногами.
Когда мы делали привал на обед, Али уходил в сторону - шагов на десять - и возвращался только чтобы сказать, что пора продолжать путь. Мои спутники частенько обсуждали эту особенность Али и строили забавные, на их взгляд, версии.
На пятый день пути я, всегда отличавшаяся неделикатностью, подошла к телохранителю Салахуддина. Сам эмир оказался вполне человеческим существом и завёл с нами куда более тесные отношения, чем Али. Как ни странно, человек с изменчивыми глазами не прогнал меня. Молча посмотрел и пригласительно указал ладонью на место рядом с собой. Я так же молча села рядом.
За прошедшие дни мы не слышали от Али ни слова, привыкли к этому и считали его немым. Когда он заговорил, я вздрогнула от удивления.
- Я ем отдельно, чтобы не приходилось отвечать на вопросы.
Голос был глухой и низкий - голос человека, не привыкшего себя слышать, человека, не привыкшего говорить или выказывать эмоции на окаменевшем лице.
Я молча кивнула.
- Ты давно летаешь? - Али сегодня был поразительно разговорчив.
- Сколько себя помню, - я пожала плечами.
После этого короткого диалога все темы между нами исчерпались, но без напряжения или стеснения мы стали молча сидеть рядом всё то время, что отводилось нашему небольшому отряду на отдых.
Сам отряд становился всё меньше, мои земляки по очереди исчезали в больших городах, устав от длинного перехода, и после двух недель пути нас осталось трое. Идти теперь было сложно - за голову Салахуддина назначили награду, и многие хотели бы получить круглую сумму.
В очередном маленьком посёлке, пока эмир спал в доме верного человека, компенсируя несколько бессонных ночей, мы с Али пошли на рынок. У корзин с мандаринами он остановился, взял три фрукта:
- Салах их очень любит.
Пока я умилённо наблюдала за этим проявлением мужской дружбы, какая-то старая женщина с открытым лицом, увешанная платками и сумками, проходя мимо, толкнула руку Али. Мандарины вылетели из ладони вверх, я испуганно вскинула руки, подпрыгнула - и поймала оранжевые мячики. Приземлившись, поняла, что увлеклась. Али угрожающе оглядывался по сторонам, я перепуганно смотрела на Али, а старуха, кивая головой, не сводила с меня взгляда. Открыла морщинистый рот и сказала Али:
- Фатум!
После чего отвернулась и пошла дальше, как ни в чём не бывало. Али недоумённо смотрел ей вслед.
Я, зажав в руке мандарины, быстро пошла прочь с рынка и, сделав несколько шагов, натолкнулась на Салахуддина. Злой и напряжённый, он переводил взгляд с меня на Али и обратно. Я склонила голову и протянула эмиру мандарины. Он вдруг расмеялся, взял их и укусил один прямо с кожурой.
Когда мы отправились дальше, Али, сверкая глазами, сказал Салахуддину:
- Эмир, из-за твоих мандаринов мне сказали, что у меня теперь есть фатум.
Тот рассмеялся и пожал плечами:
- Мало ли, что болтают.
- Та старуха сказала, - Али покосился на меня.
- Тебе решать, придумала она это или нет. Впрочем, проверить тоже можно.
На следующий день мы наткнулись в городе на отряд, прочёсывавший каждый дом. Пока Салахуддин и Али переговаривались, я увидела дом хвори - грязную каморку, куда относили безнадёжных или заразных больных. Я схватила за руки мужчин и потянула их туда. Эмир, брезгливо морщась, вошёл внутрь. Больных было двое, они лежали прямо на полу, не шевелясь.
Мы легли в другом конце комнаты, я и Али - под углом к эмиру, прикрыв его своей одеждой.
Лёжа рядом с Али, я ощущала ноющую жажду дотронуться до него, но присутствие Салахуддина парализовывало меня. Мы слышали, как подошёл отряд. Они побоялись заходить внутрь. Потоптались несколько минут на пороге - и отправились дальше. Мы облегчённо вздохнули, но пока не поднимались, выжидая.
В какой-то момент я наклонилась и поцеловала сгиб руки Али, рукав которой в спешке закатился. Не в силах посмотреть ему в глаза, я зажмурилась - да так и лежала, пока не зашевелился Салахуддин, громким шёпотому ругавший нас за то, что отлежал себе ногу.
До границы оставалось ещё три дня пути по безлюдной местности, и мне там делать было абсолютно нечего. Али никак не изменил своего поведения, я сделала вывод, что безразлична этому каменному истукану.
- Отсюда недалеко до порта. Я поеду домой.
Они не возражали, но вызвались сопровождать меня и посадить на корабль, чтобы быть уверенными, что со мной всё в порядке.
Корабль отходил в тот же день. Он шёл две недели - огибал полуостров, а дорога по суше занимала всего восемь дней. Но она проходила сквозь дикие территории, кишевшие бандитами и сумасшедшими. Неподходящее место для девушки.
На пристани Салахуддин нарисовал на моём лбу какой-то знак - он должен был охранить меня от неприятностей. После этого эмир отвернулся и пошёл прочь, оставив нас с Али. Али молча поднял небольшую сумку с купленными в дорогу вещами и вместе со мной поднялся в каюту.
- Спасибо, Али.
Изнутри я кипела от обиды и злости, снаружи - улыбалась. Решение было принято, и эта мысль немного остужала внутреннюю лаву.
Он кивнул, отвернулся, чтобы выйти навсегда, но в последний момент, когда моя улыбка уже сползла набок, а в глазах всё размокло и поплыло, бросился ко мне, обнял, сдавил так, что зашумело в ушах, зашептал:
- Знаешь, кто такая фатум? Это единственная женщина, на всю жизнь. Это судьба мужчины, без которой ему не жить.
И выбежал за дверь.

Следующие две недели я провела совсем не так, как можно предположить. Меня словно засунули в жёсткий корсет - от души до пяток спеленали проволокой. Я не плакала, не переживала, не разговаривала. Внутри что-то зрело, оформлялось, и я была только оболочкой для этого решения. Куколкой.
А, ступив на берег цивилизации, поняла, что готова.
Дома, напевая, я наполнила горячей водой огромную белую ванну, разделась, аккуратно сложила грязные вещи в корзину, распустила и причесала волосы, легла в горячей воде и бережно, точно разрезала лезвием вены на обоих запястьях.

Это же женская история, да?
Он успел. Он туго забинтовал запястья, завернул меня в полотенце и отнёс на кровать. Он спал возле моей кровати и кормил меня с рук.
Мне не был нужен доктор. Долгие годы войн научили Али лечить раны и восстанавливать кровопотери.
На третий день мы поменялись местами. Он пришёл ко мне с резаной раной - пришлось добираться ко мне через дикие территории, и теперь она дала о себе знать. В зеркало я посмотрела только один раз - бледная, худая, с синими пятнами под глазами и белыми наручниками бинтов. Но я была уже вполне дееспособна, потому, когда Али уснул и не проснулся, раздела его, вымыла, обработала раны, смазывала своим пахнущим жасмином французским кремом пересохшую кожу лица и рук, постирала одежду.
Али пришёл в себя ещё через двое суток. Я обрабатывала рану и не заметила, как он тихо открыл глаза. Обнял меня, когда закончила бинтовать. Снова с чрезмерной силой, как ребёнок, не чувствующий меры в чём-то новом для него. Хмурясь, смотрел на мои запястья.
- Это всё заклятье. Она сказала "фатум", вызвала реакцию, а что нам делать - не сказала. Бросила слепых котят в воду - авось выплывут, - Али гладил меня по волосам, говорил едва слышно, - Я всё молился - чтоб ты только на корабле что-то с собой не сделала, не успел бы.
- Но ты успел.

Дальше мы не жили долго и счастливо.