леденец

Ах, купи мне, купи мне, милый, этот алый леденец на тонкой спичке! Он совсем как я, погляди. Мой портрет, моё альтер эго. Купи же, купи, не смотри на меня своими глазами-льдинами, айсбергами недоумения, затянутыми в розовые веки, не нужно смотреть! Ты не поймёшь, как мне ни крутиться, как ни выворачиваться наизнанку кожаной печаткой - она снаружи почти новая, чёрная, блестящая, гляди, но внутри! - внутри там старость, и серые катышки, и лапки моли, и засохшая слеза; ты почаще бы её выворачивал в своё время, так не залежалась бы, не стала бы убожеством дряблым, немощным. Но снаружи ведь хороша, хороша? Как леденец алый.
Кукушонок выпал из гнезда тебе в ладони; это сердце моё неразумное, любящее, без тепла обречённое на смертный сон, на забвение осуждённое даже и при жизни своей, которая теплится в кармане твоего пальто, куда сунул кукушонка, приняв за что-то ценное, и только по этой случайности согрел меня, и я с тобой, чужим мне, как тебе чужд этот леденец на скользкой, мёрзлой палочке. Но мы свиты теперь в шнур гибкий, а мойры, старухи, нервничают, дёргают за путаную нитку, чтобы рассоединить; только тщетно всё, это как мои волосы - их никому уже не разнять, не распутать, их только отстричь, разом все.
Ты отрицаешь случайности и знаешь, как правильно, потому и надел сейчас пальто, когда холодно, а я в моих босоножках с ромашками, с сердцем отданным стою напротив тебя в твоём сером пальто и указываю пальцем на леденец; вокруг нас плещется человечество, толкая и шумя, оставляя после отлива грязь и запах разложения, но он не касается нас, замкнулись мы во времени и месте - втроём. Ты, я и прозрачный, яркий петушок.
Не врачуй меня, не учи меня, не суди меня в своём совершенстве из твида, не поджимай губы, молодой старик с кукушонком в кармане, что же ты хмуришься и ищешь выход, когда вокруг тебя их тысячи, и каждый верен, и каждый с правом на жизнь, как и я.
Первая ухожу, махнув на прощание чёлкой нечёсаной, жалея умирающего птенца, обрекая тебя на одиночество, бегу от тебя, от глаз твоих и пальто твоего, от мыслей твоих и губ, и всё быстрее щёлкают по льду босоножки с ромашками, и всё реже стук сердца птичьего. Я не оборачиваюсь, хотя бегу по прямой и увидела бы ещё тебя, и леденец, как его облизывают, причмокивая, лучи закатного солнца, нет, я не обернусь, чтобы не видеть, как подкосятся твои ноги, не видеть, как упадёшь ты на грязный человеческий асфальт, и взгляд твой прощальный остановится на алом петушке.