сольвейг

Ты моя скандинавская девочка, белочка, кисточки за ушами, синие глаза.
- Счастье. Это такое специальное счастье. Инъекция бабочек в пуп, - наклоняешься ко мне и обнимаешь сзади.
Когда хватаю и сгибаю тебя пополам, и пальцами прощупываю, истончаю до лезвия сгиб, ты хохочешь и жмуришься, и слёзы расстрельным крошёным бисером летят с ресниц.
А ямочки эти, по две за коленками, под белой сатиновой кожицей бьётся пульс, я забираюсь в них целиком и с подушкой, свернусь, подобно калачу, зажгу свечу и там читаю до утра стихи, пока ты, лёжа на щетинистой щеке ковра, туда-сюда вращаешь с треском в найденном вчера калейдоскопе кусочки острых снов.
- Сольвейг, - говорю я, когда заря запускает в твои волосы лучистых красных паучков, они скатываются по растрепанным прядям на лицо и норовят кусать ещё прикрытые глаза, нежно-розовые веки твои, речной перламутр, легко подрагивают, волнообразно покрывает их и отступает снова сон.
Пока ты на качелях у Лукойе и пахнешь мятным молоком, я надеваю брюки и выбегаю из дому, чтобы купить нам сушек и немного сот, и неожиданно для бога умираю, то ли попав под камнепад, то ли на рог быка. Всё ничего, но сушки не могу теперь поднять, и соты источают тёплый мёд на прежний мой телесный вид, хороший был, теперь погиб, а я совсем в растрянности, что вокруг меня, где я?
Вот эта, в красной куртке, пожалуй, подойдёт, пальцы-цикады, тонкая шея. Тихо подойду сзади, обниму тебя, моя стрекоза, шшш, шшш, не трещи, не трепещи, поддайся, боль быстро растает, как в детстве, теперь мы снова вернёмся туда. Да, так.

Сушки бы не забыть.

Я с порога к тебе, белочка, серебро в косичках, звенит.
Мои руки озябли, погоди обниматься, дай мгновение, чтобы согреться и взглянуть на себя. Тебе нравится, правда?
- Сольвейг, - я проворными пальцами бегу по твоей щеке, по смеющимся губам, ты совсем проснулась и хочешь играть, вырываешься из-под моей руки, целуешь сзади мою новую хрупкую шею и шлёп, шлёп, босые шаги уносят тебя куда-то вверх, по азотным кругляшам, по рваной сетке утренних лучей; я старше, мне негоже так скакать, я нам пока согрею молока.
- Счастье, - бормочу я и продолжаю, но уже громко, для белочки, - Счастье - это такие специальные сушки. И побольше мёда в молоке!

По голой ноябрьской улице - женщина, платочек набок, красные, пухлые веки.
- Моя девочка, дочка, вы не видели её? Валя, Валентинка. С утра пропала.