autosugestion

Чудовищная недееспособность, чудовищная, твердила лошадь мне во сне так чаянно и твёрдо, что затвердевшие от твёрдости слова ссыпались с мшистых мягких губ крошёной карамелькой.
У лошади моей там было восемь тонких ног, они свисали с яблони, той самой, что недавно умерла в моём саду, - её состаренное тельце сломалось пополам от снежного, сочащегося непогодой бинта, он быстро стаял и ушел под грунт, а дереву конец.
Да, лошадь. С паучьей грацией, на ветке, и недовольна тем, как я к ней отношусь.
- Ты глубже быть должна, ко всем другим поглубже тоже загляни, ведь каждый человек прекрасен, - она нравоучительно почёсывает белку, а я крошу в салат хурму.
- "Поглубже" не всегда ведёт в гробницу фараона, я пару раз наткнулась на червей, откормленых в питонов, они мои лопатки и совочки как детскую соломку жрут. Довольно неприятно.
- Останешься одна! В скафандре и стерильной комнате. Куда же без червей, без них хорошей рыбы не поймать, если только с себя куски не резать... Но черви всяко проще и безболезненней. Не надо этой мне брезгливости. Услышь меня: разнообразие и знание глубин!
- Никаких червей, лошадь. Я не рыбак и не садовник. Мне подавай черешню без дефектов и виноград без косточек.
- И воду с газом, - лошадь довольно ржёт, белка убегает в панике.
- Ах, да, ведь совершенство стало вдруг не в моде. Мне говорили, всё идеальное признали люди скучным и тоскливым, ну а себя они признали массой индивидуумов, неповторимых и незаменимых. Остались, правда, всё той же массой. - Лошадь мне не нравится, и я пытаюсь проснуться, нажимая ногтями себе на веки.
- Если избавить тебя от червивого человечества, кто вырастит и переберёт тебе черешню, идеалистка ты моя?
- Явно не лошадь, - я щипаю себя за бедро и просыпаюсь. Перед самым хлопком сворачивающегося сна замечаю, как ломается яблоня, обрушивая лошадь на паркет.

Катарина протягивает мне руку и поднимает с пола.
- Ты заметила, - говорит она, - что лошадь была блондинкой? Можем об этом поговорить.
- Самовнушение, - говорю я, копируя наставнический тон лошади, - Помни о силе самовнушения, Катарина! Будешь меня доставать - и я захочу проснуться опять.
Она, изображая равнодушие, пожимает плечами и выходит из комнаты. Обиделась. Но мне пока что всё равно.
Я подхожу к окну и сморщиваю шторы, оголяя безлюдный вид. Насколько хватает глаз, тянется просторный яблоневый сад, черноголовые овцы дремлют в пятнах солнечного света, чертят чёрные дуги маятники сорочьих хвостов. Прямо под окном стоит та самая яблоня, жива-живёхонька, густо облеплена круглой тугой черешней.
- И никаких лошадей, - упоённо кричу я в сад, - никаких лошадей!