выходной билет

У нас с тобой не будет старости. Не будет морщинистых рук, сжатых в едином порыве, - как на том чёрно-белом снимке, что мы рассматривали в пошарпанной кофейне, не будет длинных седых волос, найденных тобою по утру на подушке и выброшенных втайне от меня, не будет накопленных сбережений. У нас не будет и наследников, которые следили бы за нами любовно и тревожно, ожидая конца. Никаких детей - решили мы уже давно, вонзая ногти в плечи друг другу, задыхаясь и откидывая голову назад - как в кино. Будущее наше - испорченная в типографии газета, не дошедшая до адресата, скомканная и выброшенная преступной рукой ночного служащего, пролившего кофе на уже, казалось, ожившие страницы; она ещё долго будет путешествовать - из урны в бак, из бака - в мусоровоз, из мусоровоза - на вторичную переработку. Она станет, возможно, пакетом для молока или обёрткой для твоих любимых шоколадок, но уже навсегда перестанет быть нашим будущим (ты ненавидишь словом "навсегда", я знаю, но ничего уместнее не найду для того, что плещется сейчас внутри меня - это вечность, в которую ты не веришь, субъективная бесконечность - от этого слова в никуда), его переработали безликие автоматы, а мы даже не знали об этом - до сейчас.
Я всё чаще выпадаю из тела, больно разбивая колени, и быстро спешу назад, чтобы успеть вернуться до того времени, как выключат электрошок и захлопнут тяжёлый железный ящик; успевая, ликую, победив в очередной раз смерть, и раскрываю пошире зрачки в желании выпить мир, который уже не мой, и тебя, спящего рядом со мной в моей вечной ночи с её тенями из китайской туши и электричеством - резким, как голоса рыночных торговок, которых я боялась, прячась за твои сильные плечи. Не могу отличить реальность от сна, разыскивая сбежавшее своё сердце под кроватью, рассматривая большого коричневого жука, пролезшего сквозь жалюзи; он бессмысленно бьётся о белые стены и стеклянную лампу, не разбиваясь и не зная усталости: он и есть моё сердце, понимаю я, хватая со стола тяжёлую вазу. У меня нет ничего и мне нечего терять, я хочу заплатить за выходной билет - цену жизни упорного, глупого жука - и уйти; ненужная мне борьба иссушает меня, но ты стальными пальцами терзаешь мои запястья на краю пропасти - ты не знаешь, глупец, я не упаду, а взлечу, а ведь меня у тебя давно уже нет. В этом горьком и душном "сейчас" у нас нет ничего.
Новые воспоминания стираются быстрее всего. За ними, излизанные мурлычущим огнём, сгорают и старые страницы памяти, и я - потёртая обложка этого попавшего в беду альбома - истлею последней, я прочнее и толще, я пропитана лаком и, превращаясь в пепел, заполняю копотью и чёрным масляным дымом то, что остаётся после. Не помня твоего имени, я всё ещё люблю тебя - это не в памяти, это где-то в соматике, в кровеносных сосудах, в лимфатических узлах, в баночках и колбочках. Я реагирую на тебя любовью, я исхожу нежностью, как дрожжевое тесто в умелых бабушкиных руках, от твоих прикосновений моя кожа пахнет сандалом, а пульс дробит график на мониторе, беспокоя медсестёр; но я не знаю, кто мы. У нас не было ничего, что ты помнишь и рассказываешь мне, что ты кричишь мне, чем ты болеешь; витраж былого искрошен так мелко, что подходит лишь для калейдоскопа, я сдам крошки - пусть сделают мне тоже, вертеть стану, разыскивая то бабочку, то веер из шприцев, то волны океана, у которого я родилась, как ты говоришь; так много говоришь, что я отталкиваю тебя со стоном и засыпаю, зная - у нас нет прошлого.
Жук успокаивается на мгновение, сидя на твоей щеке, он недвижен и тих, и я поднимаю вазу дрожащей, ослабшей рукой, я вынимаю цветы - они падают на пол с тихим выдохом, прижимаются к полу липкими мокрыми головками, я поднимаю вазу, поднимаю вазу...