род

- Я скоро ослепну, - сказала доктор Марта.
Она не лгала никогда, и в глазах её опустились плотные шторы, заставив ещё напряжённее вслушиваться в жизнь.
Теперь она бинтовала мои руки наощупь, а я переехала в её дом, чтобы вместе доживать. У доктора Марты красивое лицо; оно печальное, будто плачет без слёз, и её хотели многие. Я отпугивала их, и за то доктор Марта была благодарна мне, и говорила об этом сбивчиво, пока я кормила её лопнувшей, как пересохшие губы, дыней.
Да и что в селении были за мужчины? Мы все здесь, пройдя сквозь войну, держались друг за друга лишь из жажды жить, ненавидя соседей, ибо их лица говорили нам о том, как выглядит и наше собственное, их шрамы и культи заставляли слабый разум бесконечно кружиться безумной мошкой у мысли "а если бы" - мысль эта, не дававшая покоя старикам, была чужда мне. Мы с войной были ровесницами, и мира "до войны" у меня не было - только подвалы, обожжённые стены и обноски с мертвецов. Да забинтованные руки. Доктор Марта держала мою тайну за плотно сжатыми губами, по утрам меняя бинты и стирая дурно пахнущим мылом предыдущие, она понимала, что будет, если узнают. Но и она знала не всё.
Когда приполз солдат, была гроза. Ветер оборвал серые ленты бинтов, лишив меня утренней перевязки, и я месила пятками огородную грязь, подбирая их с земли; ветер срывал крыши и убивал слабых, он сломал последнее дерево в селении и теперь таскал его, будто слепой великан, то и дело натыкаясь на заборы и стены. Я бы ни за что не увидела солдата, если бы он не пел - в песне той страшной уже не было слов, только скрежет зубов и невнятные хрипы, и локти, протёртые до кости, что волокли по земле то небольшое, что оставалось под ними. Доктор Марта боялась грозы и плакала сейчас за неплотно прибитыми досками, я не стала звать её. Я обмотала подобранные бинты вокруг шеи и схватилась за рубаху скользкими от грязи пальцами; они соскользнули по мокрой ткани, поцарапав солдату щеку. Дрожа от отвращения, я ухватила его за тело под руками, пачкая кровью одежду, и потянула по жидкой земле, оседая иногда бессильно, чтобы вдохнуть. Он так и не заметил меня, он всё толкался локтями и выл, а я била его по лицу и рыдала от бессилия, девочка, ставшая старой в тринадцать.
Доктор Марта испуганно выбежала из комнаты, когда я захлопнула дверь изнутри и песня солдата разорвала даже безумный её страх перед грозой - настолько безумна была сама. Мы влили в горло солдату, разжав ему рот, побольше настойки снотворной травы, чтоб замолчал, ведь настолько ужасно кричал, что руки мои сами тянулись к ножу - облегчить его горло. Когда он уснул, мы купали его - после грозы было много воды, и доктор Марта, сказав, как промыть ему раны, сама лишь сидела в углу, перебирая подол костлявыми пальцами, а глаза её пожелтели от волнения и тревоги. Мои бинты насквозь промокли, напомнив о сменных, висевших на шее; я развесила их у камина, но нечем было сменить эти, намокшие, оставлявшие красные метки на всём, чего касались, и я плакала снова, а доктор Марта качала головой и рвала сухие ленты от подола, дав наконец волю страдавшим рукам.
Утром солдат ел. Мы смотрели на него, я - искоса, доктор Марта - вслепую, а он всё не останавливался, но и не выл уже, просто молчал и жевал, прикрывая рукой искалеченную губу.
Он остался жить у нас; тихо лежал на матрасе, не говоря ни слова, много смотрел на доктора Марту, и она, чувствуя его свинцовое и молчаливое внимание, излишне суетилась; даже бинтовала меня дольше обычного и нечаянно задела ногтем рану, а ведь раньше - никогда бы.
В один из вечеров солдат протянул руку к своей сумке и посмотрел на меня, прикрывая другой ладонью рот - он стыдился уродства, подумала я, а, значит, случилось недавно. Подала ему сумку и ушла на улицу мыть вёдра - доктор Марта всё реже выходила, она стала пугаться голосов людей и тьмы, которую носила теперь в себе. Когда я вернулась, громко скрипнув дверью, солдат играл на маленьком банджо и пел красивым голосом о небе - я знала, зачем. Доктор Марта сидела у окна, закрыв глаза, и мечтательно улыбалась, пританцовывая босой ногой.
Сколько нужно времени, чтобы превратить действие в ритуал? По вечерам солдат играл и пел, а доктор Марта танцевала бессмысленно и спокойно, как механическая кукла из пожелтевшей рекламы. Я сидела в углу и шила, невольно тоже поддаваясь гипнозу этого приручения, возбуждённо рассматривая ничем не прикрытый и дрожащий рот солдата, прямую спину и глубоко дышащую грудь доктора Марты. Для них меня тогда не существовало.
- Дело чести - отдать всё солдату, защищавшему нас, - сказала мне доктор Марта.
В ту ночь она положила меня спать на матрас.
По селению быстро пошли слухи. Я не рассказывала доктору Марте, как вонзаются в меня презрительные взгляды, истекающие ядом человеческого любопытства, как шевелятся во ртах их владельцев языки от желания спросить, я перестала разговаривать и зашила свой рот, став стражем чужого счастья. Даже с мёртвыми я не говорила о докторе Марте и солдате. Да они не затем и приходили.
Мои мёртвые - их скрывала я и от доктора Марты. Они приходили нечасто, только если что-то было нужно, и я исполняла их мелкие поручения со всем почтением. Я боялась их и любила, зная, что есть частью их и после смерти лягу рядом с ними, замкнув свой двухтысячелетний род; они же выжидали чего-то, связывая со мной неясные намерения.
Я не рассказывала ничего мёртвым, но и не было нужно: они знали всё, листая книгу бытия в оба конца, и ночью дед сказал, что нужно убить доктора Марту, а я рассмеялась над глупым стариком - ведь сделать это невозможно, пока я люблю её. Они любят меня и берегут. Сказали - всё сделают сами. Я знала, за что умрёт доктор Марта: она умрёт, чтобы мой род не завершился. Мы не успели ещё спасти. И был только один способ не оборвать род.
Доктора Марту, я думаю, убил Волчек. Он больше всех хотел её, а она пренебрегла брошенными к её ногам поросёнком и гордостью злобного, мелочного человечишки. Оба пренебрежения были непростительны, да и мёртвые умеют убеждать. Я нашла её в саду - она лежала на животе, неловко вывернув шею, и смотрела в небо серыми глазами на красивом лице, которое будто плачет; платье задралось и запачкалось - это задело моё сердце больше всего, ведь доктор Марта всегда была чистой и аккуратной.
Солдат плакал и снова завыл, когда я вернулась, закопав доктора Марту под клёном: он увидел, что я стираю в тазу её платье. Я подошла к нему, воняя старым мылом, и ударила сильно по рту, чтобы замолчал.
Теперь я бинтовала себя сама.
Мужчина прост, он с такой же дырой в душе, как и зверь, и дыру эту нужно заполнить.
- Дело чести - отдать всё солдату, защищавшему нас, - сказала мне доктор Марта, и я запомнила это.
Завершалась зима, когда я достала из сумки банджо и положила на колени солдату. Я надела платье доктора Марты и сделала пробор, как был у неё. Я танцевала для солдата виденный десятки раз танец, и в глазах его горел огонь желания, охватывая и меня.
Мёртвые были довольны. На улице твердь снова сменилась грязью, и на ветвях росли, подражая моему животу, круглые почки. Я понемногу отгородилась от селения плотным забором, впервые со страхом глядя в будущее, ибо впервые мне было что терять.
Ураганом промчалось лето, выжигая траву и листья, облив загаром мои натруженные руки, иссушая землю. Завершила круг, отметив грозой день смерти доктора Марты, дождливая осень.
Снова мир стянуло стужей. Близился День Гнева - напоминание о войне. После битвы оставшиеся в живых ненавидят то, что её зачало. После битвы вер остаётся лишь одна вера - ненависть к любой из них. В День Гнева мы провожали год, сжигая деревянных идолов былых религий.
Но в этом году у селения появилось кое-что получше оструганного кривыми руками бревна. Воплощение Девы было совсем рядом, и ноздри калек трепетали, чуя добычу.
Мёртвые приходили каждую ночь, беспокойно оглядывали меня и исчезали. Чем ближе была развилка, тем бессильнее были они в стремлении своём повлиять на итог.
Схватки начались одновременно со страшной бурей и штурмом моего забора. Я сидела, поджав ноги, у входной двери и стонала, раскачиваясь из стороны в сторону.
Волчек пробрался сквозь забор первым и испуганно замер, глядя на меня. Нет, глядя на то, что происходило за моей спиной. Он сполз с кровати - мой солдат - он добрался до выхода и сейчас, привалившись боком, лежал в полуметре за мной, целясь в Волчека из ружья. Мы знали оба - и я, воя в тон грозе, и мой покалеченный солдат, что патронов нет. Но Волчек не знал. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел в чёрную ноздрю ствола, жалкий заморыш, убивший доктора Марту - единственную, кого я любила в этом пропахшем гарью мире.
За ним побежали другие - толпой, взбешённым стадом, безразличным к смерти, безмозглым и страшным. Солдат закричал и, бросив ружьё, пополз вперёд, отталкивая меня рукой внутрь дома, и я побежала туда, ухватив снизу шевелящийся живот. Ураган свистел и бился в старую крышу, спасая меня от криков снаружи. Я стояла на коленях в тёмном углу, сжав в руках острый камень. Я не была ещё мертва, но знала, кто войдёт сюда первым.
Первый удар пришёлся Волчеку по голени. Он упал, раскрыв рот немой рыбой и подтянув к подбородку перебитую ногу. Не теряя ни мгновения, я набросилась на него, молотя камнем, выпуская ярость и страх, съедавшие меня уже столько дней. Я мстила за мёртвую доктора Марту, за украденное детство, за чувство долга бессмысленной пешки, которая - я. Вбежавшие за Волчеком в страхе отступили, когда я поднялась на ноги над бездыханным поселенцем, и с камня моего, как и из чрева, капала кровь. Я отбросила камень и осмотрелась вокруг, остановив взгляд на каждом из вошедших. Сейчас я была спокойна и страшна для них больше, чем та война, что они уже пережили; я медленно подняла руки, разматывая бинты.
Ветер, выждав момент, ворвался в дом, сметая крышу, и, ослеплённая мертвенным пульсом молний, я раскинула руки, выпуская стигматы на волю.
От неверия до веры больше ли, чем шаг? Они не сдвинулись ни на пядь, упав на колени во вздыбленную от ливня грязь, и я упала вслед за ними, скорчившись от последней боли.
На небе, убив в одночасье грозу, загорелась звезда, предвещая детский крик.