анна

Страннее Анны никого я не встречал; и не встречал души несчастнее неё.
Она пугала при первой встрече, как пугает яма в дне мутной реки, куда попадает вдруг твоя босая нога, и ты не падаешь, нет, ты просто вдруг повисаешь в пустоте, и только взлетевшее на плечо сердце да взвывшая от адреналина кровь напоминают тебе, что ты всё ещё в собственном теле.
Анна идёт по улицам, улыбаясь всем страшной безумной маской; она как будто заново слепила из бледной глины и раскрасила своё лицо: поверх родных, на светлый пух птенца похожих, бровей она рисует кривые линии текучей чёрной жижей, и ею же скрывает свои веки, но лишь на одном глазу; другой же покрывает мелкой сеткой - в тюрьме он, я подумал, ибо видел правду; на беспорядочно запачканные губы она крошит красную помаду и растирает пальцами. О, верьте! Её увидев, вздрагивали даже крепкие мужчины.
Подол широкой юбки, забывшей свой в рожденьи данный цвет, полощется над драными туфлями - с мужской ноги сняла их, видно, Анна, или нашла на свалке.. Но ведь не этого всего страшится сердце. Другого.
Наперевес, под мышкой, по привычке она несёт похожую до дрожи на настоящего ребёнка куклу, и рыжие волосики по ветру так вьются, что в глазах прохожих вскипает первородный ужас, и, лишь когда рассмотрит взгляд, впившийся шокированно в нищенку, что это только кукла, меняется боязнь на ненависть и отвращение. Она чует, как ты стоишь, безумно ненавидя и презирая её, и подойдёт именно к тебе. Она громко закричит, здороваясь с тобой, и скажет, что вы земляки; она тебе точно скажет, сколько хочет денег. И ты, поспешно покопавшись в кошельке, с гадливостью ей вручишь эту сумму, избегая смотреть по сторонам, презирая и себя теперь тоже за слабость в коленях и какой-то детский стыд: будто проснулся на мокрых простынях, а рядом старшие ребята. И многие, из низости и мести, сейчас же начинали потешаться над куклой или нищенкой, чтобы себя поднять из липкой грязи назад, на пьедестал.

Любовь моя к Анне похожа на циферблат часов, в которой Анна - единственная стрелка. Куда бы не показывала она и что бы ни делала, она всегда внутри моей любви. Я шёл к ней долгими неделями. Там были слежка и холодные апрельские дожди, и тошнота, и неуёмная моя полночи лихорадка, и деньги покрупнее, что я совал в худую руку, вульгарно громкий смех её и тут же - слёзы и проклятия.
Я пришёл в её лачугу, когда понял, что готов.
Сказал, что я готов заботиться о сыне, и что я знаю о смертях и ей со мною легче будет - я стану помогать, ведь я готов на всё, я так люблю её. Я говорил всю ночь, сжимая её сухие пальцы, и она сначала беспокойно вырывала их и злобно жгла меня глазами, но позже перестала, утомлённо качая ногой детскую кроватку, и только слушала и плакала иногда тихо, целуя мою ладонь.
Я забрал её к себе - ведь так лучше для неё и сына, сказал я, и Анна решилась. Менялась она медленно, но всё же я у болезни брал верх, стараясь быть побольше рядом с Анной. Она по-прежнему разыскивала тех, кто недостоин жить и кто посмеет поглумиться над нею или сыном. Она считала это миссией от Бога и очищала мир от мерзких гадов, что под личинами людей скрывались. Я помогал их хоронить. Однажды, когда накрасила она лицо своё, я взял её за плечи и подвёл к зеркалу. Я вытирал её мокрым полотенцем; я обнажал красоту, настолько ненавистную владелице, что ту сейчас же вырвало от срыва сил и прогоревших в горле слёз.
Она сказала утром, уткнувшись в шею мне, что сын тогда заговорит с ней и задышит, когда она всех гадов человеческих прикончит; а я дрожал, слушая хрупкую фею мою, любовь мою, которой нет конца, и волосы мои седели, когда познавал разум, сколько греха в ней. Я много думал после откровений Анны, мечтая об одном лишь - разрушить отвратительный конвейер, в котором она была главною деталью, но не создателем - я в этом был уверен.
Мой друг был доктором. Ему не раскрывал я ни происходящего, ни целей, лишь объяснил, что мне нужно. Но друг - на то и друг, чтоб избегать вопросов, и тишина между нами рассказала ему больше, чем мог поведать я сам.
А Анна всё бродила по земле, косым подолом собирая пыль и жертвы, и в её удачные дни на руках моих случались кровавые мозоли, приковывавшие косые взгляды коллег, когда я, сонный и небритый, прибегал на работу.
Он - друг мой доктор - не звонил так долго, что я решил: не удалось ему задуманное нами. Но несколько дней назад он позвонил.
Мы оформляли разные бумаги, я редко бывал дома, и Анна заподозрила бы что-то наверняка, будь она нормальной женщиной. Но, погружённая в себя и миссию свою, она нечасто радовала меня лаской.
В эту ночь, по завершении её мести, мы легли спать. Но, лишь дыхание Анны стало глубоким и летящим, я принялся за дело.
Малыш так крепко спал, что даже не заплакал, когда две пары мужских рук его по очереди крепко обнимали, и, переодев, передали наконец в объятья колыбельки.
Уехал друг, а я, взволнованно дыша, схватил ненавистную куклу и далеко в лесу зажёг костёр; я не оставил ни пылинки от неё, лишь чёрный жирный пепел.
Вернулся домой, тихо потоптался у сладко сопящего младенца и сомкнул веки, со счастьем в сердце ожидая утра.

Сейчас Анна ещё спит.
Когда она проснётся, меня уже не будет. Я оставляю ей все деньги - то немногое, что мы не успели растратить, я оставляю ей мой дом.
Я оставляю ей моё сердце, заполненной любовью к ней, я больше не хочу с ним жить.
Я сдался, потому что.. Потому, что всё же нашлось то одно, лишь одно, от чего бегу я, отрекаясь от принесённых мною жертв.

В кроватке лежит, не моргая раскрытыми стеклянными глазами, так ужасающе похожая на живого ребёнка кукла.