герою можно

- Смотри, Тимур, какое небо, - сипит мой дед и шевелит смотрящим в небо пальцем, поглаживая облака.
А я киваю молча, поправляю покрывало на его плечах, и ухожу по своим молодым делам; никому нет дела до дедовых разговоров, даже мне.
Дед так стар, что время, боясь его, обходит стороной, и смерть зовёт он так давно, что потерял голос, только она всё не идёт. Он даже и не дед мне, он предок.
Он был героем последнего Похода, того, в котором мы убили бога, получив свободу, да так и не прекращал жить по возвращении. Люди говорят, что бессмертие - награда герою, и завистливо дышат в мои уши, расспрашивая шёпотом о тайне вечной жизни; мне нечего сказать им.
Иногда я ненавижу деда, он - вечное ярмо, ведь у него есть только я. Здесь, в нашем тёмном доме на краю посёлка, я состарюсь и ссутулюсь, превратившись сначала в сына, потом и в брата для моего измождённого попутчика, а когда-то придёт миг и я усну, чтобы не проснуться - он похоронит меня в одном из снежных курганов и останется один.
- Быть героем значит убивать, - сказал как-то дед, и я думаю над этой его фразой, пока греется на огне вода, в которой я согрею руки.
Из последнего Похода не вернулись не только люди. Оттуда не вернулась весна.
Мы навсегда застыли в точке снега, спасаясь лишь огнём. Леса иссякли быстро, рассказывал дед, слишком быстро, и люди подписали себе смертный приговор, в котором вместо букв - убийственный холод. Но жажда жизни и ставший ловким от желания выжить ум в который раз сыграли шутку остроумную с природой.
Я засыпаю в рот рыхлую землю и кладу туда семечко, замолкая на много дней, и со мной то же делают все оставшиеся люди на земле. Тишина заполняет с этого дня дома, улицы, бесконечные белые пустыни и семейные ложа в вечерний час. Лишь младенцы, жалующиеся на холод или голод, могут разорвать ткань молчания на краткий миг, и тут же затихнуть под ласковой рукой матери. Младенцы и мой дед. Ему прощают многое, за что других изгнали бы туда, где умирать не больно, но придётся, укрывшись в снежный кокон и уснув. Ведь он герой. Герою можно.
Пока вынашиваю семена и не могу делить с ним диалоги, мой дед вдруг всплескивается старой памятью и может говорить часами, рисуя мне людей и жизнь, которые давно уж скрылись в прошлом.
- История красива только издалека, - дед прокашливает горло и громко отхлёбывает из чашки. Я сажусь рядом и молча чиню его старые сапоги. Слушаю. Мы живём получше других в посёлке. Я зарабатываю деньги дедом.
Пока он спит, я привожу зевак посмотреть на трёхсотлетнего человека и рассказываю им об ангелах; на выходе они кладут в холщовый мешок еду и вещи.
- А правда, что твой дед привёз из Похода руку ангела? - она спрашивает, бегая по моему лицу маленькими глазками-муравьями, и я не собираюсь разочаровывать её.
- Правда. Мы храним её в тайнике в старой часовне. Из неё льётся синий свет, и она так прекрасна, что любой, увидевший её, слепнет, - я даю волю своим фантазиям, и глаза посетителей распахиваются от земли до неба: они теперь прикоснулись к чуду. Чудес нам не хватает после смерти бога.
Я плавлю снег и варю бульон, дед ворочается на постели - долго, тоскливо; зовёт меня.
- Тимур, зачем мы делали всё это?
Не отвечаю - не нужны ему мои ответы. Он просто хочет говорить, и сейчас я согласен выслушать его.
- Вся эта злоба.. Она от зависти. Столь многим в мире движет зависть, - он замолкает надолго, сжав мою ладонь, он трёт лоб и озабоченно хмурит брови. Я жду, оббирая крошки с покрывала, чтобы не скучать так сильно.
- Мы убивали их и упивались счастьем. Мой друг... Такой светлый, добрый человек - он сына моего крестил - сошёл с ума, как все мы, и смеялся, участвуя в страшнейших, мучительных забавах. Мы резали им крылья и набивали перьями чудовищные, проклятые перины. О, безумие берсерков.. Мы прокляты навеки. Я проклят...
Дед вздыхает, и я вдруг потрясённо вижу слезу на его жёлтой щеке; он отворачивает, стыдясь, лицо, и я молча возвращаюсь к быту, чтобы не заставлять его страдать ещё сильнее.
- Я был хуже всех них, - дед шепчет это за секунду до того, как забывается протяжным, мёртвым сном.
Сморщенная, с лохматой копной белоснежных волос, цыганка бросает камень в стену среди ночи, я выбегаю, быстро закрывая дверь, чтоб сохранить тепло.
- Скажи ему, чтобы вернул, что взял! Ведь чёрный бог почти созрел!
Ветер плюётся ледяной крошкой мне в лицо, и когда я снова открываю глаза, её уже нет. Я бужу деда, который мечется во сне - всё хуже спит в последние недели; он, не скрывая мелкой, мокрой дрожи, слушает меня и коротко кивает, закрыв глаза. Я, выжидая, медлю; мне странно и страшно это вторжение незнакомой старухи ниоткуда и жуткие терзания деда.
- Убитый Михаил с отнятой десницей становится однажды чёрным богом, так она кричала мне, - он мечется под одеялом, а я ничего не понимаю ещё в этом бормотании, но догадки прошивают меня икотой и ознобом.
- Рука в часовне, зарыта под второй от входа статуей.
Я раскрываю рот и схлопываю тут же, оглядывая с ужасом героя.
- Зачем? Ты это слово хотел произнести, потомок? Лишь так могли мы победить в последнем Походе, и не было тогда ничего важнее - ведь мы спасали себя. Мы освободители, - в глазах у деда я вижу отблески безумства, - И мы пришли с победой! И нас встречали сотни тысяч жён, упав на колени перед героями.
Пламя в глазах деда гаснет, сменяясь болезненной надеждой:
- Я не могу туда вернуться, мне хода нет. Но ты.. Верни ему. Верни, пока не поздно, пока нас не пожрал новорождённый бог - он будет хуже во сто крат того, что победили мы в той битве. Кто знал?.. Кто мог поверить той старухе?
Рука горела синим светом, забрызгав стены и мою одежду мертвенными отблесками, я завернул добычу в ткань и выбежал из дома. Не знающего дороги, испуганного до полусмерти, меня вела память предков, проталкивая сквозь снежные бураны, не давая околеть, когда я падал, не выдерживая скорости, в пушистый, мягкий снег.
Я остановился на краю чёрной равнины. Казалось, что их здесь миллионы: они лежали, сидели; целые и невредимые мертвецы, страшные растения, растущие на поле последней битвы. Единственным живым здесь был огромный нефтяной пузырь: он ежеминутно вздрагивал и ворочался, заполняя воздух шорохами и стонами. Я побежал к нему, высоко подняв голову, чтобы не смотреть под ноги - я вдруг до коликов испугался, что не успел, что сейчас, через миг пузырь лопнет, выворачиваясь наизнанку, и мой мир умрёт. И вот он рядом; нависает надо мной лиловато-чёрным боком, содрогается мелкой рябью. Я достаю руку ангела и смотрю на неё, не понимая, что же теперь делать. Я тычу ею в пузырь, но он только плавно пружинит, продолжая свою внутреннюю жизнь; я плачу от бессилия и начинаю заполняться горячей яростью; через минуты я уже взбешён. Я, с криком размахнувшись, вонзаю священную десницу в скользкий бок - и он прорывается, утопив меня с головой в горячей чёрной патоке.
- Как просто это - спасти мир, - думаю я вслух, - нужно только много гнева.
Ангелы стоят вокруг меня, и я вижу Михаила. Он кладёт мне в руку семена и смотрит в глаза - от этого взгляда во мне бурлят боль и любовь. Я знаю, что делать дальше, и определённость будущего наполняет меня уверенностью, я улыбаюсь и ухожу, не оглядываясь. Вокруг больше нет мертвецов, они не нужны.
Я снова среди льда и снега, и, ослеплённый белизной, бреду туда, где ждёт меня мой дом. Мой дом и старый человек, который очень хочет умереть. Он знает, я спасу его.
Входная дверь не заперта, и я вхожу домой, снимая верхнюю одежду; дед сидит на краю постели в чистой рубахе, он готов. Я киваю и беру в руки подушку. Дед ложится прямо, расправляет плечи и закрывает глаза, я закрываю его лицо подушкой; через минуту всё закончено.
Я пробиваю лунку в его груди и засыпаю семена, я молча, в одиночестве, хороню героя, пробивая ломом и лопатой дыру в продрогшей земле, ложусь спать.
Утром в этот мир прорастёт весна.

Слушатели устало вздыхают и поднимаются со стульев, кланяясь мне на прощание. Вскоре я остаюсь один.
В дверь на мгновение заглядывает любопытный глаз (я притворяюсь спящим) и тут же скрывается, за ней женский шёпот:
- Это он, ты увидела? Представь, ему четыреста шестнадцать лет, и он спас ангела!
Я вздыхаю и, взяв со столика овсяное печенье, ломаю его и ем, роняя крошки на покрывало, да так и засыпаю на неубранной постели - бельмо в глазу стерильно чистых комнат.
Герою можно.