харон

Милая Оля!

Я знаю, Вы удивлены сейчас, получив это письмо. Вы совсем не знаете меня, но наверняка узнаёте почерк, которым написано это письмо. Вы только постарайтесь не волноваться - бесценен для меня Ваш покой - и лучше присядьте, расположитесь поудобнее в любимом кресле, ведь письмо моё - не для беглого просмотра.
Вы присели, Оля?
Тогда я начну.
Меня зовут Владимир, и я расскажу Вам удивительную историю, невольными участниками которой оказались мы с Вами. Нет, даже не участниками, а главными персонажами, запутавшимися вдруг, того не заметив, в целой паутине обстоятельств.
Всё началось восьмого августа прошлого года, когда Вы бросили в почтовый ящик своё первое письмо тому мужчине, Алику. Вы, должно быть, были взволнованы и немного испуганы, отправляя первую бумажную птицу почти незнакомому человеку, ведь ей Вы доверили немало нежности и теплоты своей. Вы забыли запечатать письмо.
В тот день на почте именно я занимался сортировкой писем, и Ваше, в нежно-розовом конверте, с летящими завитушками на заглавных буквах, внезапно выпало из кипы и, кружась, упало к моим ногам. Я поднял его и увидел, что конверт, словно неоперённый ещё птенец, раскрыл свой клюв, в котором, чуть дрожа от удивленья моих рук, покоилось то первое письмо. Я никогда - за годы моей службы - не прикасался к неизвестным мне посланиям, что тысячами проносились сквозь мои руки и исчезали в прошлом, но здесь сама судьба меня вела, и я раскрыл листы, исписанные ажурным кружевом из робких, чистых слов. Ваших слов, Оля.
Сейчас Вы побледнели, должно быть, и дыхание Ваше участилось, но поверьте!- не нашлось бы в бескрайнем мире никого другого, кто отнёсся бы к написанному Вами с большим трепетом, с большей деликатностью, чем это сделал я... Я знал, что он бы мог ответить Вам, тот Алик. Безмозглый и бесчувственный гуляка, как смог бы оценить он, как смог бы ощутить ту глубину невинности и жажды быть любимой, что прячется внутри Вас, Оля? А я.. Я задыхался от восторга, от мягкого сиянья перламутра, которое скрывала в себе за плотными и жёсткими створками Ваша душа. Я был влюблён - всего за пять минут - настолько сильно, что разум мой оплавился и вытек из воспалённых глаз прозрачными слезами; и я стал пуст - лишь птичья скорлупа, внутри которой, пульсируя и пребывая в сне, зреть начала моя любовь к Вам, Оля.
И ответил Вам тогда - вместо него. Я стал бессменным Вашим адресатом на вот уже полгода. И все те тонкие, пронзительные письма, которые Вы так обожали, писал Вам я. Я говорил, что Вы - песок горячий, в который зарываюсь я губами, чтобы дышать лишь Вами, что ночами я превращаюсь в мышь, чтобы пробраться поближе к Вам, и что, пока Вы спите, я сон Ваш стерегу и крошечными лапками своими плету из лунных прядей Ваши сны, и что хотел бы жить под Вашей кожей, я не ворочался бы там, нет, ни за что, я тихо бы лежал, свернувшись мягкой кошкой вокруг сердца Вашего, которое - лечебный ключ с любовным зельем, и, лишь испив его, смогу я дальше жить... Но что это я, стоит ли мне повторять всё сказанное, когда могу я исписать на свете всю бумагу, чтоб донести до Вас, какое счастье лишь просто жить, зная, что Вы есть!
Оля.. Вы дрожите? С благоговением храню я Ваши письма и фотографию, которую прислали тогда, ко Дню моего Рождения, Вы помните? Тогда впервые я увидел Вас, и то, что не могло сильнее стать (ибо и так небесный свод удерживал меня с трудом, чтобы не стал я от любви моей настолько могущественен, что разрушил бы мир, лишь подумав о Вас), распылило мою душу на мириады звёзд, слив внутренний Ваш мир и внешний в единое. В единственное, что во вселенной кто-то так любил.
В тот день я перевёлся. Я почтальоном стал - заметили Вы, может быть - в том районе, где Вы живёте; но заметили Вы врядли. Никто не замечает почтальонов: мы как бесплатные газеты на пороге или как листья на деревьях, мы существуем, но в такой реальности, которую не видят, хоть и смотрят; мы - привычка. Мне было на руку такое положение вещей, ведь мог я безнаказанно, украдкой любоваться Вами: как пьёте поутру Вы чай с воздушными круассанами, как смеётесь и болтаете ногами, разговаривать по телефону с мамой, как примеряете новую шляпку, вернувшись из магазина. Я стал свидетелем и летописцем Вас, земного чуда, я - Ваш Левий Матвей, Оля, и для меня Вы - откровение и божество. Вы - жизнь моя. Я знаю Вас столь близко, что мне неловко говорить Вам "Вы".
Тебя знобит? Укройся тёплым пледом. Я знаю, ты хранишь его недалеко, и стоит лишь протянуть руку, чтобы согреться.
Но я всё о себе пишу, бесстыдный! Ведь я лишил тебя сейчас того, о чём ты столько дней мечтала. Я отнял у тебя того мужчину, я развеял миф. А что могу я предложить взамен? Себя? Но что я, кто я для тебя? Листы бумаги? Полсотни тысяч мелких букв-жучков? На всё готовый для тебя, я понимаю, сколь ничтожен в твоих глазах и ничего не значу я. Это убивает меня, Оля, ведь ты для меня - всё, что я вижу, всё чем я дышу! Я представлял столько раз, как приду к тебе, как позвоню в твою дверь, что скажу тебе, как скажу... Всё это тщетно. Я буду лишь безумным незнакомцем, и ты прогонишь прочь меня, забыв уже на следующий вечер. Нет, я достоин большего. Ведь я - пророк твой и слуга, но я же не смогу довольствоваться малым. Ты мне нужна вся, целиком, навечно, безраздельно.
Сейчас, когда ты прочитала письмо до этих слов, яд просочился и впитался в твоё тело - сквозь пальцы, сжимающие плотно лист бумаги, сквозь лёгкие и сквозь твои глаза; он убивает медленно. Ещё четыре часа ты будешь жива, но твоё прекрасное тело не сможет двигаться. Я уже иду к тебе. В этот миг я, наверное, открываю твою дверь давно уж заготовленным дубликатом ключа. В моих руках - букет белых фрезий, ведь ты так любишь их.
Я буду вместе с тобой до конца, и твои глаза, твои уши, твоя кожа будут ощущать только меня и ничего больше в целом мире. Ты наградишь меня за страсть мою и преданность тебе, я верю. Ты совершенна.

Ты слышишь шаги, Оля?
Здравствуй.