хорея

Рассказывая кому-то историю, мы всегда стремимся сделать вывод, завершить повествование некой обобщающей и мудрой фразой, передающей наш новообретённый опыт слушателям. Если бы я вдруг решился перессказать события последних дней (нет, скорее веков) кому угодно, то наибольшей проблемой стала бы для меня эта последняя фраза. Наверное, потому, что моя история не закончена.
Это лето закрыло нас в себе, словно огромная духовка, и, истекая потом, прожаривался в ней целый город: люди, дома, шевелящий воздухом асфальт, коты, неподвижно спящие в сырой тени с выставленными в ожидании ветра языками; лишь небо, выгорев до белизны, без капли страдания выпускало каждый день из своего чрева июльское солнце. Улицы были пустынны - люди предпочитали не есть (да и аппетит при такой температуре не ахти), чем выставить голову под расстрел полуденных лучей. Вездесущие дети затихли и не казали носа, запертые наказами родителей в тенистых внутренних двориках; они плескались в заполненных водой корытах или, сопя и толкаясь от нерастраченной энергии, слушали, как читает им бабушка изъеденные тысячами пролистываний книги. Даже мои пациенты, в том числе старая Иола с её зудящей ипохондрией, не желая того и не сговариваясь, устроили мне отпуск, который я с упоением проводил за выращиванием цветов в оранжерее; кроме того, обнаружилось давно разыскиваемое время на то, чтобы закончить и оформить мой научный труд. Я понимал, насколько мало шансов у него увидеть свет: ни одного реального пациента для описываемой болезни я найти не смог; но лишь эта тема беспокоила и притягивала меня, а я мог себе позволить писать о том, что интересно лично мне.
Когда в комнату, тихо постучав, просочился Иржи, я как раз занимался рукописью. Правя текст в неуверенном свете ночника, я не сразу обратил внимание на слугу. Я, конечно, услышал стук и шаги, но не мог позволить себе отвлечься, не закончив предложения. Иржи, пожилой невысокий чех, вот уже пять лет живший со мной, всё делал украдкой, неспешно и таинственно; я уверен, что в прошлом он был послушником тайного ордена, но, когда я заговариваю об этом с Иржи, он смеётся в свои нелепые усы и говорит, что у меня слишком буйное воображение. Иржи - тоже часть моего научного труда, бывший больной; он давал мне бесценные факты о том, как всё проходит по ту сторону барьера.
- Извини, Иржи. Пациент?
Иржи молча кивнул, в руке его я, глядя поверх освещённого конуса над столом и привыкнув к темноте, заметил конверт.
- Только не говори, что Иола наконец пересилила жару и с новыми силами ощущает себя умирающей.
- Это вряд ли Иола, - произнёс Иржи, передавая мне послание.
Я несколько секунд повертел его, словно разыскивая тайные знаки. Сейчас мне кажется, что в те мгновения меня внезапно охватило странное чувство, даже не чувство, ощущение: всё моё тело онемело, пронизанное иглами, и я слышал движение крови в каждом крошечном каппиляре, взволнованный и будто даже взмокший. Впрочем, это запросто могло быть последствием густой полуночной духоты, не дававшей свободно дышать даже в отсутствие солнца.
Ночное послание было от моего друга, тоже врача, пользовавшего менее богатый и куда более многочисленный район в другом конце города. Зная о теме моего научного труда, он предлагал - даже просил - навестить одного из его пациентов, мальчика двенадцати лет, который, по мнению друга, был как раз по моему профилю. Попросив Иржи подготовить и выгнать из гаража машину, я, вмиг перестав замечать нестерпимый зной, побежал за халатом и неизменным саквояжем.
Мальчика звали Виктором, он был худ и измождён вследствие плохого питания, и, глядя на него, я невольно ощущал эйфорию. Ведь на кровати метался, привязанный ремнями к жёсткой раме, несомненно "мой профиль": ребёнок, одержимый пляской Святого Витта. Друг передал мне папку с историей болезни и практически сразу, наскоро попрощавшись, отправился домой за порцией тяжёлых влажных снов, навеянных такой же влажной и тяжёлой ночью. Моя же ночь только начиналась.
Я почему-то избегал смотреть Виктору в глаза, пустые, лишённые детской сосредоточенности, пока делал инъекцию и записывал данные в тонкую папку; да глаза эти и сами не стремились зацепиться за что-то в этом мире. Но в тот миг, когда я, прогнав мать поспать хоть немного, вытирал испарину на гладком мальчишеском лбу, я, охнув, поранился о его острый взгляд, молящий о помощи. Внутри меня что-то провалилось, разрушая хлипкие перекрытия, и я схватил мальчика за руку, не в силах бросить его здесь, в этом хаосе. Улицы, затопленные распластавшимся, будто громадный осьминог, Рейном и безумствующими пилигримами, оглушали непрекращающимся шумом и зловонием; я чувствовал, как понемногу теряю ориентацию, становясь частью царящей вокруг истерии. Взгляд мальчонки-подмастерья снова утратил осмысленность, по подбородку его ползла слюна, и он был ничем не лучше сотен заполонивших город эпилептиков, но один-единственный взгляд его заставлял меня тащить содрогающееся в припадке тело прочь из Аахена.
Это всё спорынья.. Да ещё река так некстати распухла и, прорвавшись, поглотила будущий урожай, предвещая голод. Я почуял неладное ещё в начале шествия, когда в глазах бедняков не угасал истерический, воспалённый блеск; позже, во время танцев, люди и сошли с ума. Сейчас эпидемия безумия быстро катилась от центра к окраинам, не затихая, а лишь собирая всё большую жатву - танцоры, исходя пеной, конвульсивно дёргались, падали, поднимались, чтобы вновь паяцничать и содрогаться в пароксизме всеобщей одержимости.
Я, потеряв счёт времени и шагам, пробирался из города по тёмным переулкам и волок за собой мальчика. Спасу хоть одного, думал я, спасу от смерти под ногами таких же безумцев. Выскользнув из очередной подворотни, я оказался в нескольких шагах от танцоров с такими характерно перекошенными лицами, что сомнений в болезни не было. Они бросились к нам, окружив своими дёргающимися, страшными фигурами. Не в силах прекратить движение и сказать что-то связное, они лишь с ненавистью раздирали судорожно сжимающимися ладонями мой красный жакет, а я спиной прикрывал мальчика и отступал, выискивая возможность убежать.
Группа всадников, влажно вгрызаясь лошадиными копытами в грязь, с ненавистью обрушилась на безумцев, разгоняя их закованными в железо крупами и плетьми, разрезавшими воздух на пласты. Я кричал и, схватив мальчишку, пытался скрыться в ближайшей чёрной арке, уводящей в спасительные дворы, но конь куда быстрее человека, увы. Меня тяжело ударило в спину и я упал вперёд, волоча за собой так и не спасённого ребёнка. Уже закрывая глаза, я вновь наткнулся на резкий, осмысленный взгляд паренька. Внутри меня знакомо ухнуло время, и я раскрыл глаза в яркий свет сицилийского утра. Кресченция ещё спала, но Витуса в постели не было, и я вышел из дому, чтобы разыскать его. Витус сидел на камне у берега, а вокруг него, как везде, где бы мы ни появились, расположились детвора и взрослые, внимая мальчику-проповеднику. Он был настоящей находкой, и вера его, творящая чудеса, привлекала к себе всё больше взглядов - порой совсем не добрых.
Мы только присели позавтракать перед дорогой, когда, лязгая железом, в дверях появились воины Диоклетиана. Бежать было бессмысленно, и я медленно поднялся, вытирая руки. Кресченция, обхватив дёргающегося Витуса, отступила в задние комнаты. Ели это приступ, далеко им не уйти. Я взял деревянную палку и повернулся к воинам.
В тот момент, когда они рассекли мне лоб и я, теряя сознание, падал на пол, читая последнюю молитву, в мои глаза лучом полуденного солнца вперился взгляд маленького больного Витуса, раскрывающего рот в немом крике.
Я открыл глаза и, утерев катившийся по лицу пот, посмотрел на часы. Времени не оставалось. Мальчик плясал на кровати, закатив поглубже внутрь свои безумные глаза, а в дверь, срывая её с петель, рвалась полиция. Причитала мать, выбрасывая из окна банки с белым порошком, врывались люди, плотно упакованные в чёрную форму, и я с протяжным вздохом поднялся со стула, прикрывая собой мальчика. Я ещё успел подумать - как не жарко им в их облегающих костюмах, когда вокруг плавится воздух? Я знал, что удар будет слишком сильным, и я не выживу. Падая (о, снова и снова падая) справа от кровати, я вывернулся, как мог, чтобы поймать взгляд мальчика, взгляд, который уверит меня, что мы ещё встретимся.
Мы встретимся, чтобы я снова попытался.