под

Ты говоришь, что у нас много общего. Я отвечаю, что скоро станет куда больше. Ты много и несдержанно рассказываешь, ты жестикулируешь с азартом жонглёра-недоучки и проливаешь вино на моё новое шёлковое платье. Молча жду, пока ты, сменивший от стыда цвет кожи, промокаешь пятно салфетками; ты до спазмов в желудке боишься прикоснуться к моим бёдрам, а я намеренно чуть раздвигаю их и приподнимаю к твоему лицу, чтобы лишить рассудка.
Внутри меня плещется боль. Ей нет имени и нет конца, у неё нет причин и следствий. Я живу с ней, как иные вынуждены жить с редкими волосами или некрасивыми ногтями, и так же, как они, я научилась скрывать своё отличие. Моя боль - из тех, которые не вышибить клином: я прокусывала насквозь руки и падала на нож - всё тщетно. Она - зверь, живущий во мне. С шипами, когтями и зубами. Мы даже не симбиоз, мы - организм, в котором - лишь по случайной ошибке судьбы - моя, гладкая и беззащитная сторона, оказалась снаружи: что-то пошло не так. Теперь под моей кожей - всепожирающее страдание, а на моей коже - белесая, покрытая чёрными волосками рука. Твоя рука.
Ты осмелел и выпил лишку, из твоего расслабленного рта льётся, капая на стол, пьяная нежность; ты оскорбился бы, узнав, что в мои уши ей не пройти. Она застрянет в густой шерсти, утонет в диком рёве. Я расчерчиваю блестящей ложкой десерт, позволяя тебе безнаказанно смаковать власть над моей ладонью. Ты пролезаешь короткими бочонками-пальцами между моих, и я сцепляю зубы, чтобы не содрогнуться от омерзения. Губы твои взмокли и налились кровью, будто от удара, и я всё боюсь того мгновения, когда ты решишь, что уже можно поцеловать мою старательно изласканную кисть.
Разговор наш стихает с тихим шорохом: это сомкнулись портьеры официальной части. Теперь обещано больше, чем романтический ужин, и часы не удаляют более завершившийся день, нет, - они предвещают ночь. Последние посетители идут к гардеробу, заливаясь громким смехом, и я на минуту отвлекаюсь от наблюдений за тобой, чтобы взглянуть на мерзавцев, разрушающих мою атмосферу. Они пришли сюда сразу после работы, в чём были, и невзрачная блузка девушки чуть растрепалась, обнажая бежевое кружево на бледной груди. Коллеги, которые сегодня перестанут ими быть. Они смеются, думая, что это лишь приятное дополнение к работе, и не знают, как близки к тому, чтобы проснуться у разбитого корыта. Я гляжу, как крепко хватается мужская рука за округлые ягодицы, и отворачиваюсь, избавившись от последних сомнений. Бывшие коллеги, натужно веселясь, исчезают за тяжёлой дверью. Вокруг медленно гасят свет.
Ты всё ещё занят моей рукой, но под столом - я чувствую - ты близишь к моему колену своё горячее бедро, жаждая ласки; иди же, я не откажу тебе в ней. Я чуть поворачиваю ногу - настолько, чтобы твоё тычущееся в меня слепым детёнышем колено нашло нежную и чувствительную точку: внутреннюю сторону бедра. Мои ноги голы, и ты сразу чувствуешь это, ведь твои брюки тонки: сейчас лето. Ещё полчаса твоей медитации над и под столом - и я игриво спрашиваю, не пора ли нам. Истёртый к концу смены официант, карауливший нас, подобно гиене у издыхающей кобылы, тут же приносит счёт.
Улица встречает прищуренной от света фонарей мглой, и я тоже прикрываю глаза, защищаясь от этих слепящих язв на теле бездонного мрака.
Я прошу тебя прогуляться пешком - до моего дома недалеко, а машина, эта ненастоящая, неестественная в окружающей нас первозданной ночи железная крыса, заставит тебя сосредоточиться и отвлечься от меня. Мне не нужно этого. Ты сейчас мягок и порист, как хорошее тесто, я леплю из тебя всё, что требуется. По дороге ты берёшь меня за руку, и я вздрагиваю - так горячи твои пальцы.
Боль нарастает симфонией безумства, и я ускоряю шаги, чтобы не захлебнуться в её величественной, ужасающей агонии в эти же секунды, на заплёванном прохожими тротуаре.
Я закрываю за нами дверь, и глубокий вздох высвобождается из груди с жёстким хрипом. Ты принимаешь его за возбуждение.
Ты хочешь сделать всё по правилам, ты начинаешь трогать мои руки и касаться губами лица, шаришь по спине, расстёгивая молнию, грузно сопишь и пахнешь будущим похмельем. Тебя ни капли не волнует, почему я неактивна, и меня это устраивает. Стянув платье, ты добираешься до груди, мнёшь её жадными пальцами, тянешься набухшими губами. Я, счастливая темнотой, скрывающей моё лицо, отрываю от себя твои руки и веду тебя за них в спальню. Там куда светлее: полная луна, глаз неспящего в ночи бога, благосклонно смотрит в моё окно. Бог этот моргает так медленно, что нужен целый месяц на два взмаха ресниц. Это бог моего зверя.
Я смотрю на него, ожидая прилива, а ты всё копошишься над моим сереберистым сейчас, будто рыба, телом, твой язык пресмыкается в моём рту голодным червём; близок миг. Я широко раскрываю рот, откашливая твой язык и клок серой шерсти, я выкашливаю и не могу остановиться, выворачиваюсь от кашля наизнанку и плачу от счастья, что сейчас, ненадолго, утихнет боль.
Время покормить зверя.