неспящие

Становясь старше, мы всё глубже тонем в собственных воспоминаниях. Мы обрастаем годовыми кольцами, и всё сложнее кому-то протолкнуть сквозь них пальцы - коснуться того, что в нас ещё нежно. Коснуться того, что трепещет и рождает, а не отмирает понемногу, с каждым годом превращаясь в нечто чужое и инородное. И всё более странно понимать, что эта отвергнутая сущность по-прежнему является частью нас.

Становясь старше, мы теряем право на неожиданность и удивление. Каждое событие в нашей жизни ассоциируется с чем-то, решается по известным схемам; на каждый случай из чьей-то жизни мы расскажем свою историю. Истории - наши и услышанные нами - кишат в памяти вязкой биомассой и хотят выйти, быть услышанными, ещё раз осуществиться - пусть лишь в чьём-то воображении. Мы озвучиваем наши истории и для самих себя, избегая забвения прошлого, которое всё больше похоже на жизнь постороннего человека, на сон, на ненаписанную книгу. И книга эта тоже жаждет осуществиться, а не умереть вместе с нами.

Становясь старше, я всё чаще думаю о Жене. Бывает, в глубокой ночи я бодрствую, не в силах отогнать видения и растущий во мне страх. Я вдруг понимаю, что в целом мире нет больше ни души, которая помнила бы о нём. И, если завтра я вдруг умру одной из тысяч скучных, бытовых смертей, Женькина жизнь умрёт вместе со мной. Я цепенею от этой ответственности, которую ощущаю по отношению к мальчику, не убившему меня когда-то. В те минуты мне кажется, что я никогда не любила никого, кроме него.
Чтобы скоротать бессоницу, пишу это. Пение сверчков заглушено тихим шелестом клавиш на новом AX-430 : его доставили вчера вместе с кипой белой, пахнущей кленовой корой бумаги. Я прикладываю к лицу прохладные листы, прячась от Женьки, ведь он сидит рядом. Молча сидит в моём любимом красном кресле.

Знает ли кто-то из вас, какими серыми могут быть глаза? Такой бывает шерсть старого, седого волка. А ещё такой бывает вонзающаяся в твоё тело сталь, когда в ней отражается твой же страх.
Женя пришёл в наш класс в начале четвёртой четверти. Временный ученик, которого никак не могли оформить в какую-то спецшколу. Мальчик со смертельно опасными глазами.
В восьмом классе авторитеты уже давно сформированы, каждый знает своё место и возможности. Ребята - с сигаретами и (самые смелые) с девичьими грудками во влажных ладошках, когда на физкультуре отпускают побегать в близлежащий лес; девочки-лолиты - с первыми бесвкусными помадами и короткими юбками, из-под которых так манят старшеклассников стройные ножки.
Страх перед новеньким маскировался под презрение и отчуждение, но каждая девочка втайне мечтала, чтобы он за неё вступился и разбил кому-то нос. Женя не делал этого. Он вообще не дрался. Он, казалось, даже не замечал нас, по обыкновению усаживаясь за последней, самой искалеченной партой, молча отбывал уроки, вставал и уходил, не задавая вопросов.

Я смотрю на него, подняв взгляд над машинкой, и не знаю, как описать. Я могу написать: у него узкое лицо и острый подбородок. Или что у него непропорционально большой нос. Или что он совсем некрасив, но притягателен своим запретным для окружающих миром. Всё это о нём, но не он. Женю окружает некая зона тишины. Стоя возле него, ты никогда не захочешь закричать, а злоба твоя тут же сойдёт на нет, пугаясь этих особенных глаз. И в то же время, он бездушен и холоден, словно стоптанный в глыбу снег. Он не герой и не станет спасать младшеклассника, которого в паре шагов потрошит парочка хулиганов. Я побежала к ним, с ненавистью посмотрев на Женьку: я всегда норовила вызволять кого-то, побеждая собственное малодушие; новенький же вызвал у меня удушающую волну презрения и казался мерзким трусом.

Последняя четверть всегда пролетает незаметно - с её майскими грозами и подготовкой к экзаменам.
Оставались считанные недели пребывания Жени в нашем интернате, когда весь наш гогочущий класс повезли на старом автобусе к недалёкому лесу - на выходные. Женька сидел рядом со мной на жёстком коричневом сиденьи, и бледное лицо его кривилось каждый раз, когда колёса автобуса подскакивали на ухабе. Я недоумевала, видя его чувствительность, но, мучаясь своим комплексом облегчителя жизни, незаметно подложила ему за спину куртку. Я не ждала благодарности и не получила её.
Лесная дорога, похожая на язык муравьеда, затаскивала автобус всё глубже в лес; мы томились нашим ожиданием приключений и, умолкнув, глазели в мигающие солнцем окна.
Добрались до места после полудня, когда тени принялись расти и утончаться, становясь красивее своих владельцев. Пока устанавливали палатки и готовили на костре ужин, сумерки вползли на поляну и плотно связали воздух своей кисельной неподвижностью, готовя лес к приходу ночи.
Женя сидел у большого дерева, крепко сжимая руками нераспакованный большой рюкзак, и глаза его слепо ощупывали по очереди каждого, заставляя нас оборачиваться, чтобы разыскать источник зудящего беспокойства.
Вскоре ночь хлынула из-за деревьев чёрной волной, маслянисто поблёскивая звёздами, и мы, торопясь, расправились с ужином, вином и песнями, чтобы спрятаться от неё в освещённых фонариками палатках, и там, в безопасности, перешёптываться, смеяться и пытаться угадать, чья рука гладит тебя под общим большим одеялом.

Он кивает мне медленно; знает, не видя, каждое напечатанное слово, и от его одобрения мои пальцы перебирают клавиши ещё быстрее, снуют с поспешностью паука, прядущего смирительную рубаху мошкам, терзающим по ночам его сон. Ведь дети спят так сладко. Так крепко, что ничего не слышат и не чувствуют.
Я не знаю, с кого он начал. Я не знаю, чем дети ему мешали тогда. Я очень хочу разрешить для себя это "почему", но Женя не ответит, и лишь смотрит на меня мягкими, серыми глазами Арахны.

Когда он склонился надо мной, я открыла глаза.
Думаю, с ним это случилось впервые, и его замешательство спасло меня тогда. Женя привык, что его яд действует на всех - так и было. Но я не поела в тот вечер, хотя он наверняка проследил, чтобы все взяли еду. Желудок мой, измученный долгим переездом, отвергал любые запахи пищи, и я тихонько выбросила её - через окошко - во тьму, прячущуюся за палаткой.
Обнимавшие меня лапки чуть разжались, и я, с ухающим совой сердцем, неотрывно смотрела в бусинки его глаз. Мы замерли оба, понимая, чем грозит малейшее движение; щёки мои болели, обожжённые нитками слёз; они не позволяли мне сдаться. Шли часы. Я чувствовала, какой холодной и твёрдой стала лежащая рядом одноклассница; сил больше не было, и не моргала я лишь потому, что забыла об этой необходимости - как и о необходимости швелиться.
Где-то в лесу щёлкнула вдруг ветка. Паук одним летящим движением растворился в рассветном мареве.
Я увидела это, но страх, превративший меня в статую, не уходил до тех пор, пока, вобрав в себя утреннюю свежесть, не упала на моё лицо капля росы. Тогда я вскрикнула от острой боли и упала на одеяло, корчась от судорог, вонзающих тысячи жал в моё тело.
Женя ждал меня снаружи. Худой и сломанный втрое, будто пшеничный стебель, он всё так же сидел под деревом, сжимая рюкзак.
- Почему? - кричала я тогда и билась в уже знакомых его руках; ответ мне тогда не был нужен. Мне нужно было кричать. Сейчас же я ждала ответа, глядя в его сомкнутые губы.
Я не заходила в палатки и не звала на помощь; нелепость этих поступков была ясна моему внезапно оледеневшему сердцу. Спасать там было некого, а смотреть на то, что уже перестало быть знакомыми мне людьми и было теперь просто частью круговорота веществ в природе, я не хотела.
Женька шёл впереди, а я всё вглядывалась в его походку, выискивая знакомые движения и страшась будущей ночи.
- Мне нужно время, чтобы всё подготовить, - он оставил меня сидеть на зелёном от мха бревне и ушёл прочь. Я собрала несколько одуванчиков и сплела венок. Голова моя полнилась песнями и вызубренными строчками из экзаменационных билетов. Со мной никогда не случалось ничего похожего. И разум не реагировал никак, дав невидимый сбой. Я просто жила дальше, думала дальше, шла дальше, балансируя между прошлым и будущим с закрытыми глазами, - они оба были одинаково опасны. Я не планировала защищаться или убегать; я знала, что всё будет правильно и хорошо. Я верила пауку так, как могла бы доверять матери или отцу, будь они у меня.
Он вернулся через несколько часов, чтобы увести в глубокую чащу; нас хлестали молодые ветви, заставляя острее чувствовать реальность каждого сделанного шага.
Посреди поляны, пахнущая прозрачной кровью деревьев, возвышалась пирамида из ловко сложенных дров, предвещая костёр. На скошенную её вершину Женька набросил серый плед и повернулся ко мне.
Я забралась к нему, царапая руки острыми клыками брёвен, сломанных нечеловеческой силой, и легла на плед спиной. Небо внезапно разрослось и проглотило меня голубым ртом, перекатывая меж белых облачных зубов, прижимая языком к шершавому серому нёбу, на котором я и лежала, вдыхая запах смолы.
Женя бережно укрыл моё лицо тонкой паутиной. Он шептал что-то жаркое и колючее, касаясь меня тёплыми пальцами. Не зная ещё, что такое эротизм, я захлёбывалась им и плыла в нём, словно в невесомости.
Звуки то выскальзывали из губ змеями, то пузырились горячим источником, то клокотали, не находя выхода, проснувшимся вулканом; магия ритуала парализовала меня, и лишь когда Женя замолчал, я заметила, как глубока окружающая нас ночь. Он лёг на меня, прямо и твёрдо, и из приоткрытого рта его скользнула в мой горькая искорка. В руку мою он вложил нож.
Теперь мы поменялись местами, и я стояла над ним, распростёртым и празднующим свою смерть. Я знала всё, что нужно сделать.
В какой-то миг я заколебалась, подумав о мести. Сейчас я могла причинить ему большое зло. Я могла отправить его в вечную охоту за призраками, лишив предвкушаемого покоя. Но за кого мстить? Всё, что есть у меня - я сама, и меня он подарил мне. И я сделаю то, что обречена делать всегда; я буду спасать. Рука моя поднялась и опустилась, чтобы подняться и опуститься вновь. Через несколько минут я сошла с пирамиды и обессиленно повалилась на колени, отбросив в сторону нож.
Женя приготовил всё: рядом со мной лежал смоченный бензином факел и коробок спичек.
Я подожгла хворост со всех сторон и отошла подальше, избегая жара. Костёр выжег кусок плоти у разъярённой тьмы и повис в небе серым облаком. Таким серым, как паучьи лапки.

Мой AX-430 почти закончил работу. За окном, розовея горизонтом, выкарабкивается из чрева ночи новый день, а в кресле никого нет. Я с облегчением перебираю распечатанные листы и бреду к кровати, чтобы найти дорогу к моим снам.
Я знаю, это не конец.
Женька придёт снова, чтобы касаться живого во мне и смотреть.
Смотреть, как я снова и снова пишу его историю.
Чтобы дождаться, когда я напишу правильно.
Напишу так, чтобы увидеть в написанном мной ответ на вопрос.
Почему?