я люблю

Когда мне было двадцать пять, я поняла, что достаточно умерла. Я положила на глаза себе монетки и ушла из дома, разинув дверь.
Я хотела увидеть людей и мир, но ничего не хотела давать им; не из жадности. Что могла я дать им, живым?
Люди находили меня иногда, спящую, в лесу, и клали подарки, я принимала их.
Я обмотала голову белой лентой, чтобы держать лоб закрытым от мыслей, а рот - от слов. Мои ноги шли босиком - обувь слишком непрочна для долгого пути. Когда я хотела есть, я жевала старую коровью кожу, отгоняя от себя голод - удел живых.

Мужчина нашёл меня у подножия гор и взял за руку. Его волосы рождали ветер, а в спине жил большой нож. Я спросила о нём.
- Во мне была дыра, сквозь которую уходила жизнь. Я заткнул её. Хочешь, я спасу и тебя?
-Зачем хвататься за утекающее? - рассмеялась я, говоря с ним пальцами, - Ты закроешь ему выход - так оно забродит в тебе, как плохое вино, и отравит мысли.
- Отпусти её, - показала я длинноволосому и уснула, чтобы побыть ненадолго мёртвой.
Когда я вновь видела, мужчина ушёл; у ног моих он положил ненужный теперь нож. Я подумала, что он бежит сейчас, подхваченный своим рыжим ветром, и сквозь дыру заполняет его тело свежесть; мне стало хорошо от этих мыслей. Я нежно поцеловала нож и ушла, позабыв.

Люди в долине играли в войну, а дети им подражали.
- На самом деле, это мы подражаем детям, - крикнул мне седой генерал. У него не было глаза, и он ранил лошадь острым железом; лошадь плакала. Я на ухо сказала ей, что умирать не больно. Она поняла и умчалась туда, где разбивали себе головы снаряды. За ней, рисуя на земле лохматую полосу, следовал генерал. Я улыбнулась и помахала ему, приветствуя идущего со мной по одному пути, пусть даже он не сознавал этого.

Я несла с собой ленты и много блестящих кругляшков, на них зарились живые. Я смеялась над их жадностью и, перед уходом, дарила каждому по две - на каждое веко. Я поняла, что мне всё же есть чем поделиться с людьми.

Девочка умирала, а они жили вокруг и плакали, жалея. Она же жалела их, и мы вместе радовались её уходу, снисходительно глядя на рыдающую мать.
- Ты рыдаешь по себе, - показала ей я, - А дитя своё схоронила в тот день, когда купила это чёрное платье. Отпусти её со мной. Или просто отпусти. Не мешай.
Я выгнала всех из дома - они боялись меня.
Девочка спела мне песню и рассказала о друге, который умеет свистеть, как дрозд, а потом выбрала себе из моей ладони маленькие золотые монеты и умерла. Я всё ждала, не пойду ли за ней, но пришло утро - и я впустила живых, чтобы уйти дальше.

У юноши были белые глаза, он улыбался светло.
Мы сидели на краю обрыва и слушали небо, он звал меня за собой, но я видела мой путь: он вился дальше, обрываясь у старого пруда.
- Я люблю жить, а ты? - юноша теперь стоял, раскинув руки.
- Я люблю, - ответила я и поцеловала коротко остриженый затылок.
Земля догнала его, когда я сделала второй шаг.

- Ты пришла, - сказал мне голос у пруда, - Входи же.
Он обнял меня, и я удивилась, как жив он для проводника; горячее тело разбудило забытое во мне, слёзы оставили тёмные пятна на ленте.
Я погладила его лицо и протянула сумку с бубенцами, в которой несла плату. Мужчина улыбнулся и, не глядя, положил её на скамью.
- Когда поймёшь, что ты готова уходить, просто раскройся широко и позови меня.
Искупавшись в пруду, мы целовались у давно умершей мельницы, и лопасти её перешёптывались под лаской воды.
Он поднял меня на руках и подбросил к небу, смеясь.
Я засмеялась в ответ, раскрываясь в моей любви.
И позвала его по имени.