иуда

Они замучили и убили при мне мужа. Они пытали мою дочь и меня.
А я плакала молча - что мне оставалось?
Когда привели внучку и стащили с неё ситцевое платьице, настал такой долгожданный миг.
Даа... Исчезла та причина, по которой я бы хотела сберечь свою тайну.
Я остановила палачей, пошевелив сломанной правой рукой; левую они благоразумно оставили целой.
Уголь скрипел по бумаге, рисуя карту, а я всё думала, что вся моя жизнь прошла под этим скрипом. Вся моя долгая жизнь.

Мастер из старых.
Он говорит, что старые вымерли потому, что отказались от морали.
Я скребу дощатый пол и слушаю, как тихо играет на самодельном барабане Тарас. Мы сегодня отдыхаем.
Мастер уехал до утра, оставив нам пустой дом и двух девочек в подвале, приготовленных на завтра. Мальчик предлагал их отпустить, но кто же захочет заплатить за это утром? Да и призывы вскоре затихли; вокруг зашевелилась ночь, будоража нехорошие мысли. Чтобы отогнать непрошенное свободное время - оно смертельно опасно для нас, говорит Мастер, ибо будит воображение, - мы, не сговариваясь, разбрелись по дому, прихватив кусок работы. Мне легче, я единственная здесь женщина: всегда есть, чем заняться.
Я стираю, готовлю еду и вычищаю до блеска заброшенную мельницу, сквозь которую просеивается и исчезает, стекая с грязью в подпол, наша жизнь. Малышами мы боялись скрипа плоских деревянных рук, мы зачарованно слушали, как машет ими мельница, пытаясь ухватить ветер, сжевать его, стереть в порох и ссыпать в своё голодное и давно пустое брюхо; теперь не замечаем этих стонов месяцами - как своего дыхания или стука сердца.
Барабан утих, и я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на остроносого Тараса. Он дремлет, свесив с кровати перепачканные дворовой грязью ноги; тихо отжимаю тряпку и стелю у порога. Нужно посмотреть, что делают остальные.
Когда живёшь в доме столько лет, под твоей ногой не заскрипит половица; босые ноги танцуют неведомый незнакомцу танец, обходя все слабины и неровности, не беспокоя паутину тишины. Сашка спит, оперевшись о книжную полку, и я глажу его непослушные чёрные волосы, тяну за руки и отвожу - дремлющего - в спальню. Мальчик уже там. Послушный ребёнок, он уже в кровати, сладко стекает на подушку ниточкой слюны и постанывает, будто маленький щенок. Я засыпаю последней, расчесав волосы (ровно сто раз, как учила бабушка), погасив свет и закрыв дверь на щеколду.
На ночной стук выбегает Мальчик - он единственный из нас, кому Мастер не вырезал язык. Я остро вслушиваюсь в его быстрое топотание: боюсь, как бы не забыл потом снова повернуть щеколду.
- Мастер не берёт новеньких. Нет, - долгожданный поворот щеколды, и бег обратно. Мальчик ворочается под одеялом, пугливо косится на лица Тараса, Сашки, и тогда натыкается, ойкнув, на мои раскрытые глаза. Я понимаю, что Мальчик - герой. Я понимаю, что он кого-то только что спас. Я понимаю, что мы оба думаем о том, будет ли утром Мастер знать об этом. Я чувствую, как течёт по спине Мальчика липкий пот страха. Киваю и закрываю глаза.

Мастер кладёт первой ту, что чуть повыше. Неотёсанная доска больно колет девушке в спину, и она снова плачет, пока мы рассаживаемся в круг, закрываем глаза и вызываем звезду. Мастер, светящийся и особенно старый сейчас, погружает руки в звезду и долго, аккуратно ищет ведомое только ему. Наконец нить поймана. Он осторожно тянет её за край, он бережен и ласков, он опытный рыбак. Он погружает край нити в молодое тело, обманывает, приживляет. Когда нить натягивается и вспыхивает, поддавшись на уговоры Мастера, мы размыкаем круг.
Я быстро ухожу, счастливая этим правом, и увожу Мальчика. Пока Тарас держит за руки бьющееся в ужасе и непонимании тело, Сашка всаживает в грудину кол. - Обязательно нужна кровь, - говорит Мастер. Чтобы мы были послушны, а руки наши - тверды, мы должны понимать.
- Я делаю то, что вы называете справедливостью. Я избавляю новых - от старых. Чтобы убить душу насовсем, нужна кровь. Старые не достойны жизни.
Без языка я не могу сказать ему, что думаю о том, как он останется единственным в этом мире человеком, у которого будет знание старых. Но Мастер чувствует это, и потому я никогда не иду дальше круга и звезды.
А Сашка сильнее всех нас, он так близко к звезде, что мог бы достать.
В окно вижу, как ребята выносят тела. И где-то там, в мире, плачут ещё над двумя.
Мельницу выбрали не зря. За ней - заброшенное кладбище; а кто посчитает, сколько тел там в каждой могиле?

Мастер не видит, как он меняется. Ему лучше и не видеть, как его неморальность сменяется отчаянием.
Я думаю о нем, пока руки мои, по локоть в серой пене, моют старый котелок.
Я стала слишком много думать.

Ребята никогда так и не узнали, почему он сошёл с ума; мне страшно было рассказать.
"Убивая старых, ты убиваешь себя, и с ними исчезнешь, оставив нам этот мир. И ты знаешь об этом."
Наивная девочка, зачем пишу, несу, прячу в его кармане? Зачем не даю просто убить самого себя? Что во мне? Месть за долгие годы в скрипящей мельнице? Саднящее желание увидеть эмоции на ненавистном лице? Желание умереть раньше Мастера, чтобы не остаться без него немой, бессмысленной калекой среди незнакомой вселенной?

Мастер утром строит нас среди комнаты.
Я панически боюсь за ребят и неумело перебиваю этот страх мыслями о завтраке и нечищенной обуви, но я боюсь, я так боюсь, у меня колет в носу и наливаются дождём глаза, я всё жду, жду, я надеюсь, что сейчас он наконец скажет хоть слово, или убьёт меня на месте, или - ну хоть что-то, чтобы прервать невыносимость, так боюсь, особенно за Мальчика, ведь он мал и уже герой, ведь он смел и любит мир, ведь ему бы ещё пожить, а мне уже нет, мне бы в смерть, зажмуриваюсь и молчу.
Мальчик вскрикивает, и я открываю глаза, видя, как Мастер тащит его к доске. Я бегу за ними и мычу, я плачу теперь и умоляю, а Мастер толкает меня прочь; я стою на месте и гляжу, как он ведёт Мальчика, ведёт Мальчика, ведёт, а я молчу и стою в строю, мечтая броситься ему под ноги и молить о пощаде; но всё стою, и бесконечны эти семь шагов по прямой, по скрипящему полу, под скрипящий вой мельничных крыльев, под стук моего сердца, под сиплые вдохи.
- Да, да, твоя правда. Я знаю об этом, - Мастер улыбается, привязывая Мальчика, - Но ведь не поздно. Я сведу каждого из вас, из новых, из пожирателей моего рода, из вируса, порождённого нами же, в этого ребёнка, я сведу их, чтобы разом запереть в одном теле все их молодые, нежные души и убить их одним взмахом.
Он делает это без нас. Он сам в звезде, его руки мелькают крыльями бабочки, а тело Мальчика обмирает, наполняясь тысячами нитей-червей.
Я вижу вдруг, как оживают Сашка и Тарас, как глядят они на спину сумасшедшего Мастера. Я смотрю, зажав руками немой рот, как Сашка тянет пальцы к звезде, как ласково гладит её чрево, как бесконечно долго ищет, вынимает нить, ведущую к Мастеру, как погружает её конец в своё тело и хрипло дышит, опустившись на колени. Я вижу, как заканчивает работу Мастер и медленно оборачивается со страшными, выжженными яростью глазами, и как сочно, тренированно вонзает кол в Сашкино сердце спокойный Тарас.
Они умирают оба, а я в это время отвязываю седого, бледного Мальчика; он неподвижен, и мы с Тарасом несём его в спальню, укрываем и сидим рядом, глядя на жизнь, в которой теперь - целый мир.
Мы спрятали Мальчика там, где никто не смог бы найти.
Мы молчали и поженились, мы родили детей, и те выросли. Мы научили их жить так, будто каждый день - последний из дней.

Как-то узнали.
Люди всегда как-то узнают.
Так же, как они сотнями шли к мельнице, хотя мы никогда не звали их. Они узнали, что где-то живёт их бог. Тот, от кого всё зависит.
Они знали очень мало, но уверились, что его нужно убить.