коллекционер

Сегодня они утратили смысл. Мои воспоминания о тебе.
Я иногда думаю, что ты - физически, близко, рядом - был и вовсе не нужен мне. Я жаждала именно мыслей о тебе. Катания твоего лица под моими веками, влажных, густых снов, стекающих патокой по горячей шее, лёгких и крылатых мечтаний за рабочим столом, в пустой комнате, рядом с букетом этих модных прошлым летом орхидей, цветных и растрёпанных, как и я сама.
Наши бесконечные, беззвучные диалоги, наше ложное нерасставание и редкие немые улыбки при встрече - всё это было необходимостью тогда лишь для накопления, сбора, консервирования памяти о тебе.
Мне удивительно и странно понимать, что даже тот вечер, когда ты взял меня за руку, чтобы перевести через дорогу - о, оба мы понимали, что я не нуждалась в этом! просто пришёл момент, когда можно было трогать друг друга, когда реальность ненадолго и пьяно воцарилась в наших отношениях и жадно бросилась в разгул, слишком долго сдерживаемая нами - даже этот миг я тут же обработала, надушила и аккуратно поместила в емкость с метанолом.
Время глупо и влюблённо вело себя тогда, и один вечер без тебя вдруг казался во сто крат длиннее недели непрерывных, коротких фраз, которые с мелодичной отрыжкой рождали на свет наши телефоны. Осознание сиюминутности, недолговечности этого романа ставило его в положение смертельно больного, способного умереть от огромной опухоли, разъедающей его изнутри (о, оглядываясь в прошлое, могу с уверенностью сказать, что опухолей там было множество!), и мы обращались с чувствами осторожно, делая перерывы в его рваном пульсе, позволяя глотнуть кислорода.
Возможно, было кощунством то, что я не дала той хилой, болезненной любви агонизировать, что я убила её до того, как накатила бы страшная боль, взрывающая своды и смычки, превращающая храм в руины. Нет, я сохранила храм. Он мёртв, и его витражи никогда не загорятся больше светом; но, когда я прихожу внутрь и зажигаю лампу, их цветные плёнки рефлекторно, ненадолго вспыхивают, даря мне на миг ощущение того счастья и вдохновения.
Это и было целью моего неосознанного, скупого собирательства: возможность испытать пережитое снова. О, сколь многие готовы были бы отдать за это годы жизни! Мне же удалось воплотить их желание в жизнь - в моём частном внутреннем мирке.
Но - увы. Вечного двигателя не существует, и, подобно кусочку мыла, который, ценой своей жизни, смывает с нас грязь и дарит сияние чистоты, мой мавзолей медленно таял и выцветал.
С каждым разом волна дрожи, проходившая по моему телу при воспоминании о твоих обнажённых руках, становилась всё слабее; слова и жесты теряли смысл с каждым новым днём, с наложенным поверху свежим годовым кольцом. Новая память неизбежно сминала и крошила старую тем сильнее, чем чаще я пыталась добыть вопоминания из сердцевины, чтобы зарядиться любовью и вдохновением, страданиями или мечтами.
Твоё лицо я забыла куда раньше твоих рук, а твои руки - куда раньше написанных тобой строк. Но Лета, эта полная нефтяного спокойствия река, которую впору называть морем - так широка и глубока она, так солёна от человеческих слёз - в какой-то момент поглотила все краски и звуки.
Теперь мой храм - призрак, желеобразная серая масса, вибрирующая от прикосновения; трогать его мне больше не хочется.
Сейчас я плачу во второй раз. Первый был - когда я убивала любовь, протыкала эту яркую бабочку длинной иглой и прятала под стекло.
Я плачу, потому что не смогла уберечь, и так часто трогала её руками, что осыпалась волшебная пыльца, обнажая бесцветный остов.
Я плачу над любимой вещью, которая навсегда испорчена.
Но - что за цинизм, непонятный мне самой - я не плачу об убитой любви. Я не плачу о тех днях, которые могли бы быть, я не жалею о потерянных возможностях. Такой короткий роман.
Но вот только сейчас я поворачивась лицом не к нашей любви, а к тебе, лично к тебе, и говорю : прощай.