невидение

Мне кажется, что меня нет нигде.. И к лучшему, к лучшему.
Истинность невидимки - в невидении самого себя.
Я подхожу к зеркалу и долго смотрю, стараясь попасть острием взгляда на поверхность, а не провалиться, будто маленькая Алиса, сквозь; но зрение сильнее, оно бездуховно и неморально, оно физический, нейронный процесс, и стекло тает, растекается озоновым слоем по моему лицу, проваливая меня на ту сторону зеркала, где меня тоже нет. Я прекращаю пытку и ухожу от отражения пустой комнаты, оставляя его беззвучно дышать среди ванной, проживать жизнь ловушки, поглощающей с тихими причмоками избыточно любопытных насекомых и людей.
Умывая по утрам несуществующее лицо, начищая мятной пастой невидимые зубы, я хватаюсь за эти атавизмы, словно за испытанные карабины, не дающие сорваться с тонких силовых линий существования в бездну. После падения, страшусь я, мне уже никогда не собрать наново расколотый мир.
Йогурт скользит внутри меня прохладной змейкой и сворачивается в желудке клубком - рудиментарный голод, рудиментарная сытость; мне больше нечего кормить. Мне больше не на что надевать моё любимое вишнёвое платье. Но я надеваю его - в моём несознательном испуге обнажаться среди других людей, испуге, который всё чаще приходит во сне.
Улицы заполнены пустотой. Пустота рукавных труб и воротников, пустота шляп и бус, пустота улыбок и взглядов.
Не нужно личного пространства, не нужно бытовых вещей и быта вообще, не нужно масок и лжи, не нужна погода: всё это - скомканные и выброшенные на свалку пережитки прошлого за неимением наших тел. Но мы, тоскующие по старому хозяину псы, роемся в мусоре и счастливы, когда выуживаем кусок старой, но такой родной деревянной будки.
Без тел мы потеряли что-то, важное и огромное, чего ещё не в силах осознать. Стремившиеся к духу и душе, презирающие плотское и приземлённое, мы упустили что-то. Но продолжаем жить, как будем продолжать, что бы ни случилось, словно свора инсектов, мчащихся в неведомые дали без цели и памяти. В нас куда больше от насекомых, чем от млекопитающих, думаю я, провожая взглядом нагруженный костюмами, джинсами и мобильными телефонами автобус.
Я бреду в бессмысленности моей по городу, я оборачиваюсь и тяну руки, намереваясь коснуться других. Я пытаюсь отряхнуть отсутствующими пальцами ворсинки с женского платья, едущего рядом в метро, и оно вдруг нервно отлетает в сторону; я подхожу к следующему, стоящему ко мне спиной, поднимаю фантомную ладонь и вдруг с ошеломлением понимаю: они не заметили.
Они живут, как прежде, они работают и целуются, пьют пепси и пришивают оторвавшиеся пуговицы, они продолжают думать, что всё как прежде. Их разум, этот лучший в мире лжец другим и себе, достраивает несуществующее; он заполняет смыслом порожнее.
А мой, мой разум, этот циник и мерзавец, что же делает он, когда, сам являясь фантомом, должен маскировать ложью, будто дождевой водой, дыры в существовании?
И в одиночестве моём я опускаюсь на мраморный пол станции, подтягиваю невидимые колени к несуществующему подбородку и, сняв одежду, лежу, чувствуя, как горят во мне слёзы, которым неоткуда вылиться.