из рук

Что ты молчишь?
Я пытаюсь поймать твой взгляд, но, будто дырявый сачок, раз за разом упускаю его, и он скользит дальше, всё дальше, за горизонты, за тёмные бездны, за колкие слёзы и снова внутрь, снова внутрь... Мне не дозваться тебя, не коснуться, я за стеклом; жмусь к нему лбом, оставляя дикие узоры из морской воды и отпечатков утомлённой кожи, она мокра и пориста, как губка, хотя мне холодно, так пусто и так холодно на свету. Ты всё летишь, летишь, мой ангел с алой полосой на шее, и пудра осыпается со стен от взмахов тонких рук, и обнажается сухое, жёлтое мясо под ней; сквозь него не пробиться, не прорваться, лишь поломать ногти, розовые, сияющие ногти с белыми восходящими лунами - ну-ка, сосчитай, Санька, сколько их у тебя? они приносят счастье, говорил мне дед! - и снова пытаться, чуть закусив помятую губу.
Когда же ты уснёшь? Я не пытаюсь больше тебя звать, лишь тихо жму в руках забытое на столике тобой кольцо - ты, торопясь, так часто забываешь всё, и я гоню, гоню продажную и нищую, лихую мысль, что ты не торопилась в этот вечер, и что намеренно, подумав, взвесив в ласковой ладони, впечатала его в блестящий лак под треснувшим трюмо; оно всегда тебя любило, помнишь ли? - ты знаешь, я всегда красивая вот в этом, этом месте, нет-нет, не я, а отражение, но всё же! - ах, Санька, ты красивая везде, ну разве может зеркало соврать? - ты выйдешь замуж за меня, моя родная Санька, и будешь ли носить моё кольцо?
Ты ищешь выход в трёх холодных стенах, но ты не видишь хрупкого стекла; то место, где есть я, твои глаза с настырностью несчастного дебила обходят стороной, а мне сказали не стучать, чтоб не спугнуть тебя, чтоб не случилось здесь чего плохого, сказала глупая, большая медсестра, она не знает: худшее случилось, уже случилось, когда чуть звякнуло, замёрзнув без твоей руки, кольцо, и расползлись, толкаясь, на предплечье, седые перья, вырвавшись из сердца; их выпустила ты; зачем?
Здесь, у стекла, есть кресло и газеты; я изредка их омываю взглядом, не в силах осознать, кто мог придумать их сюда поставить, когда там, за стеклом, там, за стеклом, ты бьёшься с кем-то и бежишь куда-то, и вот - ещё одна продажная и мерзкая до дрожи - крадётся мысль: а если от меня? Ты так тиха, что разрывает уши, дырявит разум тихий шорох пальцев, что всё цепляются за право быть свободной, и ноги, твои ноги, они живут своей, ужасной жизнью, вонзая в пол за пальцем палец с хрустом, пронзая гладкую, холодную труху, спрессованную, чтобы походить так лживо на настоящие деревья - так прячется циркон под маской бриллианта, так иногда обманет человек - ах, как ты мог тогда! как я, как я могла так ошибиться - в тебе, в себе, и в нас, и как могла войти вот в этот дом? - но, Санька, я сожалею, как я сожалею! я больше никогда, ты знаешь ведь, ты веришь?
Я муж, я муж её, впустите! Как, где нашли, когда, и почему... И миллионы палочек и колбочек в очках толстенных старого врача; вы не хотите выпить вот, таблетку, она вас успокоит; не нужно мне спокойствия, вы, твари, пустите меня к ней, не смейте мне мешать; и руки, много сильных, кольцевидных рук, и предсказуемый, как эти руки, шприц, и тишина забвения, и комната, и кресло.. И ты, мой ангел, вынутый из петель, как подошедшая уже, но в миг последний сброшенная дверь; куда хотела ты, скажи мне, Санька, в рай или в ад?
И алая, тугая нитка - вдоль шеи, да, ещё одно кольцо, завет другому мужу, куда мне с ним сражаться; я жму в руке моё, скрипя зубами, ведь знаю - ты уже не здесь, ещё не там, захваченная в плен рукой безмозглой, незнакомой, на выходе, на вылете из тесного вагонного метро; а дверь закрылась, и голова твоя, и крылья там, в туннеле, где запах ветра и далеко, внизу, шнурки блестящих рек, а тело всё, предательски повёрнутое вспять, осталось здесь, внутри, где сотни потных рож и праздных тел, и где ты жить была уже не в силах.
Мне для тебя одно лишь здесь возможно сделать, и я не дам тебя им, не отдам, раз сам лишился - навсегда и дольше, и дальше, и я крадусь по коридору, в руке сжимая - веришь ли - газету, я понял наконец, зачем их положили мне; я прячу в них украденный, и острый, словно боль моя, холодный скальпель, спешу назад, глаза скрывая от всех встречных - угадай, на каком глазу ресница! - на левом, Санька? - угадал! теперь зажмурься и загадывай желание! но только обязательно спрячь взгляд, чтоб он не выдал мыслей и не спугнул бы чудо!
Вскрыв, словно раковину, дверь, к тебе, моя жемчужина, мой свет, моя родная, иду, раскинув руки широко - ведь мечешься ты пленным всадником без головы и ищешь путь к ней тщетно; я обнимаю сзади скованную напряженьем спину и нежно глажу тонкую черту, что разделила на две части тебя, мой ангел; черчу её ещё раз, и надёжно, чтоб навсегда; я отпускаю - куда ты, Санька, хочешь после смерти? - я точно знаю, что там, веришь? там пахнет ветер диким, жёлтым цветом, и крылья не в спине, как думают глупцы, о нет - из рук! так перья, просто так, из рук, так невесомо, и я лечу, лечу, лечу... Лечу.