круговорот

Я привязываю ноги старой, мокрой верёвкой; она тянется из глубины. Аккуратно соскабливаю мерзкую, будто рыбьи внутренности, тину и бросаю обратно в воду: мне противна вдруг эта река, и я не хочу ничего брать отсюда. Верёвку всё же взять придётся.
Руки. Как связать себе руки?
Чешу голый, покрытый береговой грязью живот и прислушиваюсь к лесу за спиной.
Нескоро придёт Ману.
На плечо падает жук и, успев вцепиться в кожу бороздками жёстких лап, там и замирает; я сбрасываю его с тупым безразличием и продолжаю тянуть верёвку.
Рыбаки были здесь много зим назад, это их верёвка. Всё, что от них осталось, не считая, конечно, небольшого куска забора: Ману делает его из костей.
Ману теперь мой муж.
Он ушёл в лес с братьями - искать свою мать. Я же говорила ему - её забрал тапир. Но Ману пока не всегда верит мне. Вот как в этот раз, когда три ночи назад он вошёл с хмурым лицом.
- Мать не вернулась.
Я тогда сразу достала свёрток с порошком и заварила чай. Когда я завариваю чай, я прошу Ману уйти. Мне не нужны лишние руки по дороге. Порошок даёт шаман - он платит так за те ночи, когда я с ним. Он стар и твёрд, он подобен своим людям-игрушкам из тика, которых вырезает в полнолуние. Я говорила ему - когда умрёт, станет сам такой же игрушкой, моей. Шаман смеётся и лижет мою щеку.
Чай горький и тугой, каждый глоток упирается горячей тушей в горло, не желая падать вниз, и я ласково уговариваю его, касаясь шеи. Когда чаша опустевает, я подбрасываю дров в огонь и заворачиваюсь в шкуры, ожидая внутренних зверей. Кровь кружит во мне всё быстрее и быстрее, разыскивая выход. Я тихо пою и покачиваюсь, ведь не хочу умереть, излившись ею; шаман научил меня. Разбуженная кровью, выходит из живота боль: она откроет дверь зверям. Чёрные их спины маслянисто извиваются вокруг меня, заполняя пространство бесконечным шуршанием; звери всегда знают, зачем я зову их. Они есть я.
Я раскрываю широко рот и выдыхаю; с моим дыханием звери уносятся прочь, и я с ними, я в их телах, в их глазах, мы летим сквозь лес - невесомые змеи, едва касаясь стволов, и нюх не подведёт.
Мать Ману сидит у камня и мочится с трудом, опираясь руками в мшистые бока валунов; она уже на сносях. Я вижу, как шевелится в ней, упираясь хоботком в живот, сын тапира. Её уже не спасти.
Когда меня будит Ману, я говорю ему: "Мать забрал тапир. Ты знаешь, что это так." Он знает, но всё равно пойдёт её искать.
Тапир появляется всё чаще. Мужчины убивают его детёнышей, но зверь заполучает женщин снова, чтобы сделать следующих.
Сейчас в племени осталось всего три самки, и летом придётся покупать новых. Дорого.
Потому и хочет Ману найти и убить тапира, иначе племя умрёт.
Шаман приходит вечером второго дня. Он берёт меня, а потом кладёт голову на мои колени, и я заплетаю его седые патлы.
- Тебе придётся идти к тапиру.
Я киваю, а он смотрит на меня умным белым глазом - тем, что слеп.
- Дураки нашли мать ещё до родов и спугнули детёныша. Он выскочил в страхе, разорвав мать пополам, и охотники прикончили его тут же. Тапиру нужна самка. Ты пойдёшь.
Шаман, приникнув с жадностью, обнюхивает мою шею и уходит, я одеваюсь и гашу огонь.
В лесу тепло и мокро, как в женщине; я скольжу беззвучными тропами к указанному шаманом месту.
- Отвращение к тапиру непреодолимо, - говорит шаман, - Обездвижь себя, тогда он, не видя угрозы, не станет нападать.
Я привязываю руки к дереву за моей спиной, выгнув кисти, чтоб затянуть узлы, и теперь только жду, прикрыв глаза, чтобы лучше слышать лес.
Тапир выходит на берег, когда сумерки уже почти отцвели; я вздрагиваю и с отвращением смотрю в его блестящий глаз. Я уже готова зажмуриться и терпеть, но успеваю заметить бельмо на втором его глазу. Я смеюсь:
- Ману никогда не найти тапира.
Тапир методичен и спокоен: мне не больно. Он убегает в лес. Моей жизни теперь - три дня.
Я не пытаюсь развязаться; скоро я буду не одна.
Шаман выходит из лесу, кутаясь в шкуру.
- Здравствуй, тапир, - говорю я ему и оглядываю по-новому. Он изрыгает смех в небо и разматывает верёвку, аккуратно возвращая в воду её длинное тело.
Он ведёт меня в свой дом и варит чай. Он три дня около меня, и мне с ним хорошо.
- Что будет со мной, когда я умру?
- Тебе просто не нужно будет больше пить чай, - шаман снова смеётся, а я пугливо хватаюсь за живот - в нём шевелится дитя тапира.
Когда приходит время, шаман поит меня отваром - тот льётся медленно и нежно, будто дикий мёд.
- Теперь не будет боли.
Тапир разрывает меня и выходит наружу, к отцу.
Я смотрю на себя и на шамана, на тапиров и мёртвую женщину. Потом я отворачиваюсь от них и лечу в лес, захлебнувшись вдруг от свободы, я струюсь тёмным ветром меж деревьев и безудержно кричу от восторга.
Летом Ману купит себе новую самку.