autopsia

- Ну вот, опять ты это делаешь. Ведь я столько раз, столько раз просила... Ведь ты обещал.
Она плачет, тихо подрагивая, пряча горькое лицо в ладошки, она плачет, отвернувшись от меня, а я мучаюсь её слезами, её согнутой худенькой спиной, собранными лентой волосами. Я сжимаю и разжимаю ставшие бессильными от её горя пальцы; всё моё тело налилось вдруг этой морской водой, сочащейся из глаз моей венеры, и я тяжёл и неподвижен, я солён и виноват, и нет во мне слов, чтобы облегчить её, ведь всё, что я могу сказать, уже утратило цену, сказанное многажды. Потому я молчу и всё шевелю пальцами-предателями, тянущимися даже сейчас к клавишам, к недописанному письму, а она снова несчастна и разбита, моя чаша, моя лодочка, и только влага сквозь пробоины - кап-кап.
Нельзя уйти, нельзя обидеть, нельзя загладить, и ждать, прикрывая глаза, тоже не поможет, но я жду. Свет в окне становится серым и мягким, как пыль. Аля уже не плачет, просто сидит в спасительной темноте, живущей за прижатыми к лицу руками.
Она знает, что, как только отнимет их, я брошусь к ней в колени, к любви моей, мною же униженной, и что снова хлынут слёзы, и что так приятно сдаться - моим рукам, и тихому шёпоту, и новым обещаниям, и что придётся сдаться. И не спать потом, отражая глазами ночь, и думать о том, как будем дальше жить, и чем латать не заживающие больше язвы, цветущие пурпурными цветами на любви её, на доверии.
Тишина теснит в углы последние шорохи засыпающего дня, и я вздыхаю, не выдержав первым. Я поднимаюсь, кривясь от слабости в отсиженных ногах, и подхожу сзади; протягиваю руку и, не касаясь, глажу тёмные, шёлковые волосы; она чувствует это, я вижу, как напрягается поникшая было усталая спина.
Все вопросы сейчас - лишние раны, все ответы - грызущий их яд. И снова провисает, растягивается время, будто старая больничная кровать, когда до дна ближе, чем до неба, и хочется на дно.
Аля простит меня, простит, как всегда, и она знает, и я знаю, и у обоих от этого тошнота и сладковатая слюна за пересохшими губами, а в чашке обернулся плёнкой нефти чай.
Потом, когда она уснёт всё же, я сменю колени на подушку, я прикрою дверь так, чтобы спрятался в густой тени стол, и отхлебну мёртвого, холодного чая. Я расставлю мои ловушки и контроли, я отверну монитор в стену и со вздохом сяду за стол, я разотру руками лицо, стирая плесень вины, и беззвучно трону клавиши и кнопки.
- Здравствуй, солнышко. Ты здесь?