телефон

Не знаю, когда люди утратили возможность жить без них; прошлое всегда мало интересовало меня, равно, как и будущее. Я живу настоящим. Это мягкая глина, прохладная, податливая. Кто-то просто вступит в неё ногой, приняв за грязь и ограничив свой след в жизни таким вот неопрятным рифлёным отпечатком, запачкав ноги; кто-то собьёт её в кирпич и обожжёт, да не один раз, а дважды, чтобы сделать стены потолще; кто-то, кто уже чует путь, но не в силах найти его, беспорядочно мнёт в руках пластичную массу, делая то куличики, то вазу, то черепицу, но, не добившись совершенства, снова сбивает творение в шишковатый комок, так никогда и не почуяв жар печи. Я же творю из настоящего прекрасную чашу, настолько прекрасную, что недопустимо, недостойно потом заполнить её вещами и поступками некрасивыми и грязными. Я стремлюсь заполнить чашу каждого дня до краёв сияющим весельем моим и любовью...
Но оставим глину. Я хотела рассказать историю о наших телефонах.
Телефон - такое старое слово, немыслимо старое. Я представляю себе сразу чёрную щекастую коробку старинного аппарата и трубку - тонкую перемычку между чашами весов - твой голос в одной, голос собеседника - в другой. Коробки давно исчезли в прошлом, а слово осталось, привязанное уже к чему-то совсем другому. Это по-прежнему аппарат, цель которого - коммуникация. Но он - нечто, обретаемое едва ли не с рождения, растущее на человеке и видоизменяющееся вместе с ним.
У детей телефоны развиты слабо, ибо дети ещё не думают о том, как, что и кому стоит говорить, они не чувствуют необходимости всегда быть на связи. Но вот дети идут в школу - и телефоны становятся частью их жизни. Самые разные по цвету, форме, параметрам - каждому воздаётся по требованиям и мировоззрению его. Но если у школьника шансы изменить телефон, поработав над собой, достаточно велики, то у людей старше двадцати это воспримется чем-то вроде чуда.
Коммуникаторы эти разнообразны, я говорила.
Мой первый муж, неразговорчивый и замкнутый человек, обладал телефоном чёрным и почти незаметным; на нём было от силы три кнопки, и у каждой была своя чёткая функция. Связь со мной, связь с нашей дочерью, связь с работой. Его родители уже не попадали в этот список, потому они вынуждены были общаться с сыном через меня. У женщин, в целом, всегда было больше кнопок. Я не говорю о распространённых среди молодых девушек хаотичных приборах, которые и телефоном не назовёшь, это скорее игральный автомат с десятками цветов, мигающих ламп, кнопок, рычажков, дисков, разобраться в которых не способна даже владелица - в силу собственной, чрезмерной в этом возрасте, психической изменчивости и активности; кнопки в таком устройстве меняют назначение несколько раз на день, и, нажав их, легко можно попасть не туда.
Боюсь, через пять-шесть лет именно такой беспорядок будет царить в "центре сообщения" моей же дочери. Но это преходящий период, это рост и становление, это необходимое превращение.
После того, кстати, как мы с первым мужем расстались, он всё-таки разместил в освободившейся кнопке родителей, тем самым практически лишив себя возможности найти новую любовь. Я пыталась что-то рассказать ему об этом, но мои сигналы он больше не принимал. После развода, когда бы я не пыталась с ним связаться, я слышала лишь короткие гудки.
Недолгая и тяжёлая связь моя со следующим мужчиной выработала во мне желание избегать владельцев телефонов с одной кнопкой. Сначала может показаться: вот он, однолюб, мечта любой женщины! но на деле всё немного грустнее и смешнее: у человека просто одна кнопка на всех, поэтому у него часто бывает занято. "Слишком часто." - сказала я себе, оставляя свой ключ на столе в его коридоре.
Подруга моя, слишком увлечённая прошлым, превратила свой телефон в пишущую машинку. Для каждого человека, пусть давно выбывшего из её жизни, она оставляла кнопку - на всякий случай. Жизнь шла, люди приходили и уходили, кнопок становилось всё больше, но она берегла каждую из них, будто родное дитя.. Наверное, благодаря ей я впервые осознанно задумалась о том, в каком же времени обитаю сама, не хранящая воспоминания и избегающая долгосрочных планов. В тот период я увлеклась чтением и созерцанием и на время оставила работу, довольствуясь накопленным капиталом; дочь тогда уехала учиться, и мы виделись лишь два-три раза в год, когда у неё случались каникулы.
Связи мои сами собой обрывались, как чрезмерно старые, ставшие хрупкими бельевые верёвки, и я, честно говоря, совсем не пыталась как-то ухватить и связать концы этих отживших своё душевных струн. Кнопки исчезали с телефона, сам он выгорал и становился всё тоньше.
Я чувствовала, как меняюсь, и чувствовали это остальные. Ко мне зачастили сумасшедшие. Ненавидя телефоны, они увечили несчастные коробки, гнули микрофоны, ломали платы, но они тоже лишь чуяли путь, не видя его, и потому, повредив телефоны, начисто лишали себя возможности общаться, доносить свою истину до других. Я ясно видела изъян в их идее, хотя сама тогда не знала, как исправить его, и где же лежит правильное решение. Впрочем, поделиться моими рассуждениями с сумасшедшими я не могла: они более не понимали меня, я же не могла разобрать в бессвязной каше звуков, несущихся из испорченных телефонов, их ответы. Потому я выставляла их прочь, накормив.
На улице я начала чуять подобных себе. Редкие в человеческих потоках, они выделялись своими нелепо-плоскими телефонами - иногда совсем без кнопок - и особыми улыбками. Но даже они, избавившись от кнопок, не могли пройти дальше, не могли избавиться от очевидного атавизма, и белые коробки выпирали из их тел, будто шрамы, оставшиеся от старых ран.
Ци был одним из тех, кто избавился от кнопок. Когда я открыла ему дверь, то подумала в первый момент, что он сумасшедший, но лицо его до того сияло ясностью и радостью, что я, прикрыв от удивления ладонью рот, впустила его в дом. Правду говорят - когда приходит время учиться, учитель сам найдёт тебя.
Это я назвала его "Ци". Его настоящего имени я тогда не знала, а сказать он мне не мог, как вы понимаете. Внешне казалось мне, удивляющейся ежедневно, что ничего не происходит: никакого обучения, никакого развития. Жизнь была простой и светлой, лишённой, из-за чего недоумевала я поначалу, всякого смысла. Мы довольствовались скудной пищей, мы носили чистую, примитивную одежду, мы сами облуживали себя, лишившись на этот период любой связи с внешним человечеством. Мы уходили в леса и молчали там, глядя на рост клевера, а вечерами купались в прохладных, заросших тростником реках.
Трудно сказать, когда же я стала открываться, и когда открылся ещё больше Ци: ведь учитель растёт вместе со своим учеником, они - два камня, которые, соприкасаясь, дают искры, чтобы согреть обоих.
Плавность колышущегося вокруг времени загипнотизировала нас, жизнь обрела глубину и неведомую доселе яркость. Зрела с течением времени и моя любовь к Ци. Я знала: однажды и за ним придёт учитель, однажды к нему придёт другой ученик, однажды, возможно, и ко мне придёт ученик, и мы расстанемся, не в силах более дать что-то друг другу, радостно освобождающие место следующему познанию. Но любовь эта была непохожа на человеческие любови, она лишена была плотской привязанности. Привязанность, связь же нового рода, которую мы вдруг почуяли в себе однажды, не ослабевала и не гасла со временем и расстоянием. Связь эта ощутимо дала знать о себе в тот день, когда мы проснулись без телефонов. Наши тела были чисты теперь и нетронуты, и захлестнуло вдруг ощущение нового рождения, только начавшейся жизни. Связь выросла и окрепла, и в сердцах наших проснулся голос.
Мы расстались за неделю до того, как вы все пришли сюда. Перед уходом на восток Ци обнял меня, улыбаясь, и сказал:
- Меня зовут Ян.

Вам сейчас кажется, будто я всё это время сижу и молчу, глядя на вас. Вы не можете пока услышать мой рассказ, а я не могу слышать вас, но слова и не нужны нам пока, они только будут мешать.
Мы побудем в тишине. До тех пор, пока не придёт мне время обнять вас и сказать:
- Меня зовут Майя.