янтарь

Штормит.
Где-то там, чуть выше, идёт война за небо. Две воздушные глыбы раз ра разом сталкиваются, вложив все силы в этот рывок, и снова расходятся, чтобы сжаться плотнее. Я подумала вдруг - а что, если это не война, а танец? И что это не удар, а невероятный выброс страсти, когда они касаются друг друга, а люди прижимаются спинами в домам, чтобы не улететь вслед за бессчётными листьями, роящимися золотыми мухами в синей сети неба.
Ветер так силён, что я чувствую его вибрацию, тонкий, частый пульс его тела, и от дрожи этой мне волнующе и зябко, потому я наступаю ногами на светлый квадрат асфальта, я опускаюсь на него и поджимаю под себя ноги, подставляю лицо возбуждённому дыханию солнца, теряю зрение от жёлтого света, закрываю ненужные сейчас глаза и застываю мошкой в янтаре. А вокруг всё летит и летит карминная крошка мелких листьев, она будто мелкие пузырьки в моём прозрачном камне, и только шорох и дрожь, шорох и дрожь.
Облака и мои волосы спутаны и сбиты, рассыпаны и смяты, и я заправляю за воротник перистые, белые уши, не различая, где мои, а где небесные, да и неважно, всё назад, назад, чтобы на лицо мягкой волной свет, свет, чтобы застыть и ещё дрожать от ветра, и от проносящихся поездов, и горячий асфальт платформы, и чьи-то старые туфли, и чьи-то сумки, и нос пегого пса, и трещат, мельтешат пластинки в окошке, где пишут, откуда приедут, куда мы уедем, и золотые мухи атакуют электровоз, пока он, большой и толстый, замер и не может отогнать их, чихнув и фыркнув, он тоже очарован загорелыми бёдрами осени, что мелькают под шелестящими рыжими юбками, а юбки взлетают всё выше - это как американские горки, мир летит вместе с подолом - вверх-вниз, вверх ногами - вниз головой.
Порыв - и три глаза прячутся за беспорядочно взлетевшими белыми ушами: два моих и один небесный, и волшебство пропадает, потеряв из виду сияющий философский камень. Золото оборачивается ржавчиной, янтарь - гравием. Я удивлённо оглядываюсь и делаю чуть тише музыку в голове, я впрыгиваю в поезд и оседаю на пустынной, солнечной стороне вагона, и с лёгкой корабельной качкой от меня уезжает вокзал, уплывает тёплый квадрат асфальта, улетает провинившееся облако - и к моему окну, смешно сплющив нос, прижимается рыжий октябрь, смеясь и показывая язык.