genielicht

А, здравствуйте, Инна, здравствуйте, входите, присаживайтесь.. Места у меня здесь, как видите, немного, но для нас двоих достаточно, а гостей (смешок) у меня практически не бывает.
Так кого Вы представляете, милая девушка Инна, Вы из тех, кто всё пытается понять, почему? Вас не удовлетворяет моё признание и объяснение внезапным завистливым порывом? Вижу, не удовлетворяет. Что ж, Вы правы.
Вы мне симпатичны, Инна, есть в Вас какая-то наивность, чистота.. Вскоре они сменятся усталостью и шаблонами, но пока Вы открыты знанию и искренне стремитесь проникать вглубь вещей и людей. Эх, времена, времена... Ещё двадцать лет назад меня бы просто осудили, дали моё пожизненное и оставили в покое, но нет - наши с вами современники ощутили вдруг в себе силы понять другого! И они с этим своим ощущением врываются в камеру и в душу, они следят там своими немытыми мыслями и стерильными тапочками, кто их просит, спрашивается? Они не смогут научиться предотвращать, я не верю в эту сказку. Впрочем, Вы-то пока верите, Инна!
И не выставляйте же свои мысли напоказ с такой детской непосредственностью, я ощущаю себя растлителем малолетних и чую желание посеять в вас сомнения и бури!
И я сделаю это - в искреннем порыве дать Вам то, за чем Вы пришли сюда. Это займёт какое-то время. Вы располагаете им?
Тогда начнём.

Меня зовут Марк П., и история эта (Боже, как пафосно звучит) началась двадцать лет назад, когда я, неожиданно для себя, стал другом Антона. Мы учились тогда в старших классах, точно не вспомню, в каком, да это и не суть важно. Знаете, отличники бывают разными. Были трудяги, которые неутомимо и радостно погружались в мир знаний, вгрызались свёрлами пытливого ума в пресловутый гранит знаний и верили, что талант - это на девяности пять процентов усердие и самодисциплина. Но были, и существуют поныне, люди другого типа. Раньше их было меньше - общество не так носилось со странными и капризными людьми, они не выживали достаточно долго, чтобы стать известными, или же мелькали ослепительными вспышками, яростно дёргавшими порой всемирный караван науки за узды, чтобы навсегда сменить направление его пути. Теперь же подобные персонажи получают всяческое одобрение общества и паразитируют на нём, принося вреда не меньше, чем пользы. Избалованные, извращённые, инфантильные гении. К таким относился и Антон.
Он ничего не ведал о порядке и этике - не ведал и не хотел. Взращённый матерью-одиночкой, поздний ребёнок, Антон с детства слушал и впитывал идею собственного совершенства и уникальности, и именно его мать основала этот культ сыновней гениальности, флаг которого (флаг, нужно заметить, схожий с крестом) нёс, попирая остальной мир, Антон. Нёс до самого своего конца. Теперь этот флаг подхватили другие... Всегда найдутся эдакие бесноватые прикормыши чужой жизни, напрочь лишённые собственной. Мне жаль их.
Лицей наш был известен своей мощной математической базой, сюда стремились поместить детей все достойные бюргеры страны, но отбор был строг и честен: только одарённый ребёнок имел возможность стать лицеистом.
По поводу того, как Антон попал туда, до сих пор ходят противоречивые слухи, сам он не рассказывал мне об этом, да я и никогда не был любопытен в общении с ним - себе дороже. Но он с самого начала сильно не ладил с преподавательским составом, и бывали случаи, когда учителя отказывались работать с настолько асоциальным существом. Антон насмехался, обижал, подличал, врал. Антон был необучаем в этической сфере, зато прекрасно лицемерил и затихал, когда это было нужно ему. Антон был худосочен и слаб, что, в сочетании с желчным нравом, приводило к частым фактам избиения его сверстниками. Что, в конечном итоге, однажды привело его ко мне. Антон перечитывал все научные работы преподавателей и учеников перед отправкой их комиссиям. Антон с виртуозной лёгкостью разбирал задачи, на которые у меня уходили ночи терпения, внимания и познания. Он был эдаким мошенником, фокусником, лжецом в расшитом камзоле. Чтобы вырастить розу, мы сажали в песок веточку, мы держали её в тепле и влаге, ласково помогая пустить корни, мы пересаживали её в землю и продолжали терпеливо вкладывать в неё любовь и время, чтобы однажды утром проснуться и почуять, на грани инстинкта, уловить едва слышный аромат цветка по туго спелёнутому бутону, и дождаться, наконец, раскрытия розы - во всей её красоте и совершенстве, и излучать она будет нашу любовь, и станет нам дороже всего на свете, и укажет дорогу к следующей цели. Что же делал Антон? Он доставал розы из мятой шляпы. Охапками. Нельзя не признать - его розы не были фальшивыми! Но это количество их.. Это пренебрежение к цветам, эти смятые лепестки и оборванные листья, отсутствие корней. Что я скажу Вам, Инна? Он обесценивал наш труд. Всё, чем занимались теперь мы, садовники в математике, - это приживляли и приводили в порядок розы, которые Антон швырял нам в перерывах между депрессиями и скандалами.
Да, как же мы познакомились... Я как-то защитил его в драке - случайно, совсем не потому, что симпатизировал Антону, его не любили все, он был женоподобно плаксив и подл; просто мне претила всегда идея нападения нескольких человек на одного. Мужское дело решается один на один, остальное я почитаю малодушием и трусостью.
Я был очень хорошо развит физически - самодисциплина и желание совершенствоваться во всех направлениях сделало меня на редкость сильным и быстрым мальчиком на фоне хилого математического сообщества. Мне не составило труда отогнать троих мальчишек от Антона, который на тот момент сидел на земле, прикрывая рукой кровоточащий нос.
Если Вы спросите меня, почему Антон привязался ко мне с того момента, я не знаю, что ответить Вам! Для меня всегда была загадкой его любовь ко мне, загадкой, тяжёлой работой и кошмаром, ведь любовь Антона была под стать ему - эгоистичной, истеричной, подлой. Я претерпел от любви Антона куда больше несчастий, чем от любого своего врага. Но никогда не смел бы усомниться в ней. Да, Антон искренне считал меня единственным своим близким человеком.
Когда его выгнали из лицея - директор наш был солидарен со мной в мыслях о необходимости дисциплины и чистого духа в человеке, и, тем паче, в гении, с которого куда выше спрос, - Антон сделал так. что выгнали и меня. Видя его привязанность ко мне, наблюдая изо дня в день точную и бесшумную работу его, несомненно, потрясающего разума, я ощущал себя обязанным прикрыть от жестокого мира моего новоявленного друга. Я проявил слабость к нему, и расплачивался за это всю свою последующую жизнь.
Вечный троечник и хулиган, Антон неизбежно стаскивал меня в своё болото, стоило мне лишь немного выбраться оттуда, приложив огромные усилия и труды. Он не ценил моих трудов. Всё, что было нужно ему - это я - рядом, я - чуть пониже, я - каменный постамент его тряпичного гения, с каждым годом всё больше походившего на огородное пугало.
Тогда я решил возвысить Антона, чтобы он был окружён вниманием и любовью других людей, чтобы оставил меня и дал мне вздохнуть свободно, вернуться к моей тихой жизни.
Ничего не знали бы Вы, дорогая моя Инна, о великом математике и гении Антоне М., если бы не человек, сидящий перед Вами. Он закончил бы жизнь так же, как тысячи таких, как он: сгнил бы заживо от истощения, алкоголя и наркотиков в грязной конуре, обрисованной его гениальными формулами, которые, обматерив, смыла бы после его смерти неграмотная уборщица, похоронив в ведре с грязной водой!
Я стал серым кардиналом за спиной Антона, я приводил в порядок его записи, я подкладывал под них обоснования, чтобы это была не пошарпанная конфета в луже, а пирожное на фарфоровом блюдце, и в таком виде посылал его труды в математические сообщества. Я лечил его зимние депрессии - о, что это были за невыносимые дни! - Антон отказывался от пищи, превращаясь в скелет, и тихо выл по ночам, сводя меня с ума. Я вбил в голову Антона понятия о правилах поведения, я нарядил его в смокинг для официальных приёмов и превратил в романтичные кудри его спутанные патлы. Тот Антон, которого Вы знаете, Инна, которого знает, обожает и оплакивает весь мир, был создан от начала до конца мной. Я сделал его знаменитым, я сделал его членом академий и комиссий, я отдал его в мягкие объятия коллег и красавиц - всё лишь с одной-единственной целью. Избавиться от него.
На какое-то время мне показалось, что план сработал. Антон не звонил мне неделями, изредка присылая открытки из каких-то экзотических стран. Я наконец смог вернуться к исследованиям, интересовавшим меня, я собрал команду специалистов, с которыми шёл к намеченным целям в спокойной, тихой обстановке. Я влюбился! Её звали Мари. Всё, что я могу сказать Вам об этой женщине - она лучилась. Невидимый, но ощутимый свет жил в ней, озаряя всё вокруг своим ровным теплом, согревая озябшие сердца. Это был свет созидания.
Мари работала в моей команде, и, прежде чем решиться сделать ей предложение, я имел возможность оценить её острый ум и глубочайшую душу. Мари была влюблена в математику, но в её сердце нашлось место и для меня. Трагедия, которую мы видим сегодня, началась в тот день, когда я решил пригласить Антона на празднование нашей помолвки.
Это стало для него ударом. Тот факт, что я где-то есть, его преданный друг, и всегда готов мчаться к нему, позволяли Антону выпустить меня на некоторое время из обозрения, но разделить меня с кем-то означало для него потерять меня, а этого его неуравновешенный, воспалённый мозг допустить не мог.
Антон приложил всё своё влияние, все свои силы и деньги к тому, чтобы уничтожить Мари. Нет, он не хотел её смерти; я думаю, он просто хотел унизить её в моих глазах, но не предусмотрел всего - этого он никогда не умел. Когда он уничтожил и растоптал всё созданное ею в профессиональной сфере, когда он лишил её возможности найти в будущем какую-либо работу в математике, меня не оказалось рядом. По нелепому, страшному стечению обстоятельств я уехал именно тогда к родителям на несколько дней, в глухую деревню, где был лишён любой связи с внешним миром.
Мари покончила с собой. А на следующий день Антон был у меня. Он рыдал, обнимая мои ноги, и каялся, испуганный, нелепый, ненавистный мне человек. Но в сердце моём было сухо и пусто, как и во рту, и путь мой, изменённый вспышкой чужого разума, вёл теперь только в одну сторону, хотя сначала я этого не осознал; а ведь всё можно было решить ещё в тот вечер.
Несколько месяцев я готовился к событию - видите, Инна, это совсем не было порывом или аффектом - сначала неосознанно, потом - всё чётче прорисовывая ситуацию. Я купил револьвер и патронов к нему, а позавчера вечером позвонил Антону (он побаивался меня и вёл себя неприятно, будто тоскливый щенок); мы договорились о встрече.
Разговор наш не был длинным и обстоятельным, все страшные и важные события происходят обычно в тишине. Антон, как ни странно, сразу понял идею; он понял, что нам двоим в этом мире не существовать. Думаете, это напыщенно и драматично? Так и было. Но что я могу Вам сказать, Инна. Впервые за всю свою жизнь Антон вёл себя, как мужчина. И я уважаю его сейчас, чего не делал все эти двадцать с лишним лет.
Мы играли в подобие русской рулетки, только направляли дуло не на себя, а на противника. Это правила. О чувствах своих в моменты нажатия на курок я промолчу, пусть они останутся моей личной голгофой и моим тайным знанием.
Сейчас всё, чего я хочу - это поскорее отбыть процедуры и исчезнуть из цивилизованного общества в далёкой тихой колонии. Там я смогу - или не смогу - найти для себя объяснения и прощение. Прощение других мне не нужно. Так же, как и понимание. И Ваше тоже, Инна.
Но, знаете. Если однажды Вы поймёте мой поступок, мне будет приятно об этом узнать; напишите мне.
Напишите мне, Инна.