слово

Дано человеку от рождения понимать природу того, что его окружает, и нарекать имена. То, с чем не справились ангелы. Подмена чувствования узнаванием.
Твоё имя - отражение твоей сути, способ постижения самого себя извне, величайшая мудрость и величайшее ограничение.
Я отрекаюсь от имён. Я отрекаюсь от моей сущности и понятости, могущей уместиться в слове.

- Хотите, я расскажу Вам сказку об этом месте?
У сказочника, вошедшего в реку моих мыслей, пронзительные глаза. В них неприятно смотреть, и я отворачиваюсь, пряча ладони в карманах пальто: страшусь того, что он вдруг решит дотронуться до меня.
Он не уходит, приняв отказ, а садится рядом со мной на лавку, покрытую слезами недавней грозы и сеткой трещин. Молчание сливается с молчанием, тишина вокруг нас медленно растёт, подобно губке, наполняющейся влагой, она опирается на наши плечи, натужно дышит, и от её тела расходится волна тепла и ожидания, заполняя и меня терпеливым, чуть болезненным трепетом будущего рождения. Безмолвие - та роженица, что даёт жизнь созревшим мыслям и действиям, и чем дольше, осторожнее, аккуратнее растишь ты в себе слова, чем чище среда, чем богаче почва, тем плотнее будет пузырь и сложнее роды. Порой ты и вовсе передумаешь выпускать из себя созревшую радугу, украсив ею лишь внутренний свой сад, не в силах уместить её в слова, которые - как жестяная банка быстрого питания, куда цветок души твоей не влезет целиком, а лишь съедобными для каждого кусками.
Человек рядом со мной - хитрец; он обходит пузырь, будто клумбу, и говорит не то, чем занята его взлохмаченная ветром голова:
- Вы приехали вчера, я видел. Если Вам понадобится помощь, дайте мне знать. Я живу напротив.
Хитрец и сказочник уходит, обрёв два новых ярлыка, два новых имени от той, что так хотела отказаться от имён, но в мыслях всё ещё так много, много слов; они уйдут позже.
В этой деревне одна улица и семнадцать домов, один колодец и двенадцать человек, девять мужчин и три женщины. Эту деревню медленно съедает река, вылизывая песчаными языками с востока, а на западе дорога уходит на дно бескрайнего болота. Здесь живут молчуны, сказали мне. В пяти километрах к югу есть село, раз в сутки там появляется, размахивая рыжими железными крыльями, автобус, и водитель его все пять часов пути поёт, подменяя радио, а за окнами, высоко вверх, - бесконечные сосны.
Через день после приезда со мной заговорил первый же встреченный из них. Смогу ли я обрести здесь отсутствие слов, которого только и жажду в отчаяньи моём?
Здесь духи, говорили мне. Пока я видела только покрытые пылью полы и лавку над рекой.
Вдалеке от человечества я позабыла о скуке, тоске и лени. Бессмысленность бытия, разрушающая души горожан, не существует для того, кто склонился над землёй и бросает влажные семена в её черноту.
Иногда я видела и слышала людей - глаза за сдвинутыми занавесями, спины на огородах, неторопливые шаги по хлюпающей грязи у колодца, но они, как и я, не ищут встреч.

На втором месяце жизни в деревне я начала видеть духов. За мной ходили двое: один взял лицо моей матери, второй - соседской девочки из детства.
Я испугалась сильно и впервые пошла к сказочнику, которого не видела с тех пор. Стук мой был от волнения так слаб, что даже сердце моё билось громче, но меня услышали.
Острые глаза, нечёсаные волосы и чистая, как первый снег, рубашка. За ним стояли девочки, пятеро, прозрачные и тихие сестрицы тех двух, что шли за мной.
- Будешь чай? - он усадил меня на кухне, за столом, и я смотрела, не отводя глаз, на свой дом: он из чужого окна казался новым, незнакомым.
Чай был горячим и пах немного сонно чабрецом и мятой, а к чаю была горсть сушёных ягод. Мужчина всё смотрел, как я из блюдца выбираю мелкую клубнику, и улыбался.
- Ты из-за духов пришла, - сказал он, аккуратно отделяя ленты от косматого листа бересты, - Не бойся их. Они не в помощь, не во вред, просто здесь их дом. Считай, что мы соседи. Они будут постоянно рядом с тобой, прилипшие к хвосту, что тянешь за собой из прошлого, - они питаются пережитым. Как видишь, твои переживания поспокойнее моих. У жителей, кто здесь десятки лет, шлейф прошлого истаял, и духам нечего от них взять. Там свиты нет.
Сосед мой, отложив работу, ласково провёл ладонью по волосам девочек-духов - те лишь качнулись от движенья воздуха, потом, чуть наклонившись в мою сторону и став серьёзным, заговорил опять:
- Как тебе живётся одной? Я наблюдал не раз, как ты трудишься над теми старыми вишнями в саду, будь осторожна с секачом. Скоро холода, но ты не думай о них: к осени ты уже переедешь ко мне, и я позабочусь об этом.
Меня от этих слов вдруг обдало морозным ветром, и я скорей ушла, испуганная собственным волнением, встревоженная предсказанием и тоном. Моё каменное спокойствие, неторопливо взращённое в потоке дней-близнецов, оказалось на поверку из папье-маше и повалилось набок от несильного толчка.

Ураган подмёл улицу и заставил жителей в спешке схлопнуть ставни, укрывшись в темноте от гнева близкой, мокрой осени. Лес выдержал бурю, но не мой сад. Я обрезала поутру обломанные ветви и плакала над искалеченными стволами. Я плакала, не в силах остановиться, и всё срубала, срубала сломанные руки вишен, да так, вслепую, секачом попала по своей.
Он ждал меня. Он, не сказав ни слова, быстрей завёл на кухню и принёс бинтов да нитки с иглами - кривыми, как кошачьи когти. Он напоил меня холодной, злой водкой и шил меня, как будто бы сапог латал - без капли страха или жалости, а я не плакала уже, остервенело грызла пояс из старой, жёсткой кожи и смотрела на танцующие кисти его рук.
Проснулась утром под пропахшим полынью одеялом, нагая, тёплая, одна; рыдала снова, как тогда, у вишен, и прижималась всё к подушке, опустошаясь от старинных, многолетних слёз внутри; свободу возвращала сердцу.
- Проснулась? - глаза такие голубые-голубые, как небо в декабре, бинтует мне запястье, - Ты смотри, за одно утро от половины демонов избавилась? Эх, мне б так просто.
Смеётся, я гляжу назад - за мной одна лишь мать, колышется, как водоросли; хватаю его за руки целую, целую в эти руки, а они пахнут сладко всё травами, и где берёт он столько, всё травы, травы и пронзительные синие глаза, как у зимы. Мой сказочник смущён немного и доверчив, а я, ладонями обхватив его лицо, целую, тихо так дыша, ему глаза и губы, я раздеваю его, чуть дрожа от странного, неведомого раньше чувства, что сейчас всё так, как нужно, вся судьба моя распуталась сейчас, рядом с человеком, которого я никогда никак не называла, который никогда меня никак не называл. Сплетясь горячими телами, пульсируем и бьёмся, дышим... Комком невнятной слизи в первозданном океане, огромным сердцем белого кита, кипящей кровью мелкой сизой птицы - ведь каждый новый путь содержит все пути, что пройдены, и наша жизнь, и наша страсть, и наша безымянная любовь переживут в одной ярчайшей вспышке всех предков в миг рождения и крика; и всё стоят вокруг нас, не шевелясь, не мёртвые и не живые духи.

Мы спали вместе, ели вместе, не называя ни друг друга, ни то, что было между нами, никак; пусть только волны эти бескрайнего, солёного океана внутри нас, на двоих. Мы спали вместе...
- Я расскажу тебе сказку сейчас. О духах и о месте. Ты, если хочешь, спи ещё, а я поглажу твои розовые вот сейчас, в рассветной дымке, волосы и расскажу: тебе об этом важно знать.
Те, кто живёт здесь, не за тем пришли, чтобы побыть подальше от людей, они пришли в особое, в округе говорят - плохое, место. Но те, кто не дорос, кто не созрел, и не поймёт того, что здесь получит. И духи здесь не просто так, ты понимаешь. Здесь место, где сходятся неверные пути, и здесь же место, где они обрываются. Придя сюда, ты уже не можешь продолжить начатое; ты изменишься или остановишься - а что остановка, если не смерть?
Земля здесь даёт редчайший дар тебе: возможность найти и исправить свою ошибку, или же умереть, прожив остаток дней и потеряв возможность возвращения, стать духом, не имеющим больше ни лица, ни памяти, ни сердца. Ни имени, ты скажешь. Твой путь не редкость. А мой вот... Я здесь, видно, заперт - в тупике своей борьбы с собой за право видеть меньше.

- Мне интересно, из каких же ты? Из тех, что имя почитают за изобретенье человека, за удобный звук, за способ передачи сути, что обрезает самую ту суть? Или из тех, для кого имя предопределено с рожденья и единственная цель - увидеть это имя, вывести всеобъемлющий символ из тьмы, а если нет - молчать?
Я скажу тебе, где истина для всех борителей имён и языков: калеки вы наполовину, используя лишь слово, но, отказавшись вдруг от слов и речи и опираясь лишь на чувствование, видение, вы отсекаете другую часть себя, и хорошо ещё, если вернёте ту, утраченную. Но вы всегда калеки! Исправь ошибку эту, если поймёшь, как, - и свободна.
А где моя ошибка, где моя цель? Зачем сюда был призван я, легкомысленный пророк и ясновидец? Я думал, мне смириться нужно с даром - так я смирился! Но выхода всё нет. Может, выход мой в тебе? Я полон мыслей, и идей, и версий, я как кипящий на огне котёл, в котором дно вот-вот раскрошится от жара и то, что греет, в битве с тем, что греют, меня погубит.

Дно раскрошилось скоро, очень скоро.
Он заболел так страшно, безнадёжно, здесь нет врачей и знахарей, здесь все - по одному; нас двое, но что я, как я? Он оплавлялся в пламени, собой же порождённом, и погибал. Мой умирал провидец здесь, в этом месте, без права вновь родиться или сбыться, а я меняла только мокрые повязки и целовала ссушенную кожу. Мой безымянный, мой не названный единственным, хоть сколько раз кричала я "люблю", не выпуская птицы изо рта? Он умирал.
Девчонки-духи пришли ко мне вместе и впятером глядели водяными, сизыми глазами. Могли, наверное, помочь словами, но слов у них нет больше, как у меня.
Как у меня ли? Я уронила чашку на колени и побежала к хитрецу моему; он едва дышал, как тогда, когда его впервые целовала. Я снова обняла его лицо пальцами и заглянула в синие глаза, чтобы увидел, чтобы он меня увидел, я знала, кто он, как его зовут, я знала, кому он послан и зачем, и я боялась опоздать, мой страх был больше всех тех мелких, раньше пережитых страхов, и я успела. Я успела назвать его.
- Любимый, - сказала я ему, и он, клянусь, смотрел так пристально и ясно в мои глаза, он улыбался мне, - Ты - мой любимый.
Глаза мы с ним закрыли вместе.

Молчуны помогли мне схоронить моего сказочника и ушли, едва кивнув мне на прощанье головами; они всё знали: я уходила дальше.
Я присела у прохладного и чёрного горба, сминая пальцами комок податливой земли. Я говорила на прощанье вслух.
- Ну, вот и твоя цель, предназначенье. Любимый мой. Любимый мой. Любимый. Я из вторых, теперь ты видишь - со мною вместе. Я верю в то, что каждое существо или явленье родится с именем, что скрыто, с именем, что есть всеобъемлющий символ и суть, и я нашла твою, нашла, перевернув себя, тебя, весь мир вокруг и подарив на всех - пока одну лишь суть, одно лишь имя, но - твоё, любимый.
Кто знает, смогу ли я найти ещё хоть одно? Но ты - ты жив теперь, навечно жив в этом звучаньи истинного слова, в мужьях, и сыновьях, в отцах и тех, кто ими станет. Ты - все они, ты - тайное их имя.
Любимый.