часовщик

Спи сегодня со мной.
Я прошу тебя, я сжимаю твой взгляд ресницами, откусываю его от тебя - крыло бабочки - и расправляю там, под закрытым веком, превращаю его в линзу, гравюру, витраж и вновь распахиваю глаза, разыскивая новую частичку тебя - вобрать, впитать, заглотнуть ещё глубже наживку любви, мелкого розового червячка, из которого вырастают потом эти алые, полые внутри сердца, стремящиеся к небу, в нескончаемую высь, но к ним привязывают блестящие нитки и продают влюблённым парочкам и дочкиным папам - берёте десять, одиннадцатое получаете в подарок! - и леденцы ещё, такие большие, жемчужно-округлые, гладкие и липкие, но стоит их сжать зубами слишком сильно - и обнажаются вдруг режущие края пустоты, спрятанной внутри.
Ты целуешь меня в губы, чуть укусив за нижнюю - ровно настолько, чтобы ток, сотрясший меня, не остановил сердце, лишь задержал, коротко и больно задержал его, как мелкую рыбёшку детская рука; я люблю, как пахнет твоё лицо и воздух, который ты выдыхаешь, я, приоткрыв рот, синхронизирую наше дыхание инем и янем, цифрой "шестьдесят девять", от которой веет узкобёдрым школьничеством и запрещёнными картинками: твой выдох - мой вдох, мой выдох-твой вдох и летит, летит по спирали душа сухим листом. Кислородное голодание, этот твой запах-наркотик - в каждом изгибе горячего тела и на моих руках теперь, как мука, въевшаяся в кожу пекаря, и мы не движемся, лишь дышим, дышим, трогая друг друга запутавшимися под кожей венами.
Спи сегодня со мной.
С разговорами перед сном, когда выскальзывают из шепчущих ртов самые глупые воспоминания и самые стеснительные мечты, а пальцы всё не могут успокоиться, и за окном выбивает железными ногами ритм последний поезд; мы остаёмся одни. Время, как глубокая, незаметная мышца, чувствуется лишь тогда, когда оно поранено, когда оно грозит умереть. Я чувствую сейчас каждое пролитое мгновение, истончающее стену - за ней кончается настоящее; скоро наконец станет ясно: будущее не придёт.
Ты надеваешь рубашку, и я завороженно смотрю на волшебство, с которым твои руки превращаются в фетиш. Твои руки и белые манжеты, завёрнутые кверху, как крылья бумажных журавликов, дарящих надежду на чудо, и мне не нужна тысяча, мне хватит этих двух, я смотрела бы вечно, как скользит, скользит при каждом движении ткань по твоей сильной руке, я держала бы вечно в ладонях твои кисти, и нет ничего прекраснее этого сейчас, и пульсируют вокруг нас стаей океанских медуз чудеса, я ловлю их за ленты-щупальцы, тяну к себе и вижу, как, приближаясь, они всё больше становятся похожи на розовые полые сердца - одиннадцатое в подарок!
Не уходи. Постель ещё не остыла и не оправилась от твоего силуэта - он так и застыл мятой, шелковистой формой, я залью её гипсовой памятью и спрячу слепок, не доверяя гибкому и толстокожему матрацу: мерзавец, знаю, прячет от меня как можно больше, выгибая спину; ревнует.
Спи сегодня со мной.
Я пытаюсь расцепить зубы и пальцы, закусившие одеяло, и чую томящийся низко, меж ключицами, стон, он расцарапает мне горло, услышав поворот ключа, вырвавшись из клетки по условному сигналу, он схлопнет настоящее, остановив часы. Ты обуваешься и затягиваешь руки в мягкий замш, ты улыбаешься мне и в последний раз склоняешься ко мне, чтобы поцеловать и убрать за ухо пружинку-прядь: она послушно прячется, ломаясь на сгибе, и замирает.
Крышечка-дверь беззвучно поворачивается, крышечка-дверь бархатно закрывается, и приходит темнота. Я раскрываю губы и начинаю выдыхать в неё тебя, не вдыхая: весь собранный мной аромат, за облачком облачко, и темнота вспучивается, темнота растёт и светлеет, наполняясь изнутри летучим веществом любви, всё больше похожа она, всё больше похожа на полое розовое сердце. Растущее - насколько хватит лёгких - сердце.
- Мужчина! Купите своей даме сердце! И вот сегодня только акция: берёте десять - получаете ещё одно в подарок!