серебро

Ты облепляешь меня, как снегопад, как поздний декабрьский ливень, ты висишь на краях моих слипшихся ресниц, и я чувствую, как сочится мне под веки соль твоих слёз. Я знаю, что я сделаю, придя домой. Я вижу себя, голого, дрожащего, обтирающего полотенцем волосы и руки, пытающегося избавиться от частиц твоего тела и бытия, это единственный способ не жаждать тебя каждый миг, смешной, нелепый способ, ведь что можешь быть нелепее попыток смыть с себя дождь, который идёт внутри?
Это не любовь, мы оба знаем, срывая друг с друга кожу, топя звуки, пальцы, вдохи в дешёвом офисном ковролине; это не любовь. Но, как электрон, я кружу в зоне твоего притяжения, как сперматозоид, понимающий, что я - один из миллиона, и цель всей жизни - достичь тебя, постичь тебя, босую и простоволосую, танцующую сейчас, прикрыв бёдра жёсткой шторой, не слушающую даже, что за рыбку-музыку выхватит наугад из океана усталый плейер.
Я курю, выставив сигарету далеко в окно, прикладываясь к ней за пределами кабинета, где уже видно большую медведицу; я надеюсь, что ты нырнёшь сейчас под мою руку и потянешься к огоньку в ночи, как делаешь всегда, и я снова залюбуюсь на твои острые, прохладные груди. Они - как идеальные кривые Фурье. Ты стоишь, лежишь, наклоняешься, чтобы подобрать юбку - и они движутся за тобой, в танце с тобой, они меняют форму и положение, оставаясь безупречными; или я слеп от моей страсти?
Лифты - твоё убежище и твой альков; у меня кружится голова, я подыхаю от выстрела в сердце, навылет, и оживаю снова за те десять утренних секунд - между закрытой дверью и открытой, когда мы сжаты и склеены, и вверх-вниз, вверх-вниз скользит по мне горячей змеёй твоё тело.
Не умея плакать и смеяться, ты - лучшая из всех притворщиц в этом, ты - шутка мойр, они, дурачась, спрятали в тебе миллион нитяных обрывков, и нет в клубке ни одного, достаточного на то, чтобы на чьём-то сердце вывязать любовь. Я выдёргиваю нитки из тебя одну за другой, одну короче другой, отчаявшись найти путь вглубь, ползая по пёстрой поверхности, будто сумасшедший паук. Я могу писать о тебе вечно и не сказать о тебе ничего! Ты пуста и густа в один и тот же миг, ты доводишь меня до экстаза, выжимаешь до размеров салфетки - это всё походя, небрежно, ты перекатываешь меня на языке, как упругую черешню, то сжимая зубами до кости, то выпуская наружу подышать.
Я никогда не провожаю тебя, мы расстаёмся внизу, у всё того же лифта; ты уходишь, махнув рукой, оставив истекать сукровицей меня с моими пущенными было в тебя корнями. Ты не носишь ничего из меня с собой, я вижу это.
С этим нужно кончать. С этим нужно кончать, думаю я, поворачивая блестящие краны и высыпая на белое дно полпачки соли. С этим нужно кончать, думаю я, погружаясь с головой в горячую ванну; я представляю, что морская вода вокруг - это ты. Глаза болят, отвлекая от дождя внутри, который можно смыть, только пустив воду внутрь. Открытый рот извергает прозрачные пузыри: я представляю, что это моя душа, чистая и лёгкая, выходит на то время, пока в теле не закончится уборка. Сознание плывёт и вьётся кольцами, но я не закрываю щемящие от соли глаза, я всё думаю о тебе, о тебе.
Твоё лицо наклоняется сверху, погружается в воду, оно улыбается мне, покрытое паутиной серебряных пузырьков. Ты вытягиваешь вперёд пухлые губы - смешно, трубочкой - и целуешь мой рот, ты выдыхаешь в меня пахнущий черешней воздух, в глазах твоих я вижу кончик той самой, самой длинной, самой прочной ниточки, из которой получится слово, и тогда я наконец закрываю глаза, выключая навсегда холодный декабрьский ливень.