соль

Что со мной? Где блуждаю я, зажав руками дыру в сердце, что шепчу я, зажав рты встречным?
Здравствуй, милая. Ты смотри мне в глаза, смотри, они полны любовью, неизбывной, ласковой, как тихая скрипка в доме у пруда, чуть солёной, как всё, чем живёт человек.
Послушай.
Мне двадцать веков, я - сухая ветка с живыми корнями, я сиплая кошка, что греет хозяйкину грудь в ноябре, меняя хозяек, как книги меняет слепой, всё силясь найти хоть одну, что написана Брайлем, но он не родился ещё, этот мальчик Луи, и мне бы пережить ещё десять столетий, дождаться одной той горячей руки, от которой я не уйду, я уже никуда не уйду. Я верю в руку, я седой ронин, я - меч для мастера, так никогда и не покинувший ножен, я умираю.
Знаешь ли ты, что такое тысячелетие пустоты? И все эти веры, все мои веры... Все мои кровоточащие надежды, одна другой глубже, одна другой глупее. Надежды на предназначение! На избранность! На то, что я здесь по велению кого-то, кому-то нужно, кому-то важно. Но страх мой всегда со мной.
Худший страх орудия - его бесполезность. Что, если изменились планы и захлебнулась в чуть солёном море девочка-синичка, не став хозяйкой сиплой серой кошки? Что, если никогда не биться сердцу в моей дыре там, слева, под ключицей? Кому отдать мою любовь? Куда мне деть весь океан бессмертных всех во мне любовей, когда нет рукавов и кранов, нет рек и нет морей, есть только крик последнего из человеков на земле, того, кто выключит последний свет и повернёт последний в мире ключ?
Нас так мало осталось; вас.
Всё, что нужно - та самая рука, та самая рука, с круглыми, как луны, ногтями, с крошечным шрамом под мизинцем на левой - от осоки. Я устал ждать, я устал, а её всё нет. Что сделала бы ты?
Я притворился как-то. Что вот она - и есть та самая рука. Я целовал пальцы с круглыми ноготками, я был в горячечном, любовном, яростном бреду, я задыхался, когда она взлохмачивала мои волосы, я вгрызался страстью в мякоть женского тела и лепил из него свою судьбу. Но было утро, и было ясно.
Но было утро, и я бежал, на шее повязав цепь памяти своей. Её остатки.
- Тео!
Её голос - колокольчик.
Меня зовут Тео. Тео.
- Тео, я умру?
Ах, осока, гадкая осока, она порезала тебя? Тонкая красная полоска на розовой ладошке, давай, я поцелую, чуть солёная кровь, вот так, видишь, уже ни следа, только побудет несколько дней маленький рубчик, обещай-ка его не чесать!
Где взять мне моё сердце, мой ключ и мой ручей? Никто никогда не вернёт.
Дай мне своё. У тебя есть, есть, всегда было, не пожалей же, как я не пожалею ничего - ради того, чтоб не было ещё тысячелетий пустоты. Не плачь, это будет не больно. Не плачь, твои слёзы напитаны солью, они стянут кожу и будет щипать, как будто крошечный шрам, шрам под мизинцем.
Смотри на меня: я верю, ты слышишь? - я верю, твоё подойдёт мне, закроет мне рану, уймёт скользкий ветер морозный и даст умереть.
Вас так мало осталось; нас.
И страх во мне снова - я буду последним. Последним, кто здесь никогда не выключит свет. Последним, которому больше невозможно ждать, обречённым на встречу с худшим из кошмаров, и последний ключ от последней двери уже холодит мою ладонь.
Здравствуй, милая. Ты смотри мне в глаза, смотри, они полны любовью...

Говоришь, я восстал и она меня свергла на дно? Нет, нет. Она просто умерла и оставила меня без неё. Без неё.