какими

Я давно не писала тебе писем. Остро заточенный язычок карандаша стёрся со временем, и я пыталась заточить его не раз; тщетно. Грифель, доносивший до тебя мои слова, искрошен в угольную пыль, он высыпается, и карандаш мой всё короче, и гуще, плотнее на столе трепещут гофры деревянных юбок.
Эти строчки я просто диктую, стоя на балконе, глядя на косматую луну, я полирую нёбо-небо кончиком языка в попытке достучаться до собственной памяти, но она, как ни моли, не даст мне вспомнить твоё лицо. Какими были твои губы? Пухлыми, гипнотично похотливыми, узкими, плотно сжатыми в отрезок тишины, или средними - средне мягкими, средне широкими, средне влажными?
Я представляю, что тянусь к тебе - за недоспелым поцелуем, за пределы дозволенного, и во рту твоём вкус мяты (холода? аниса? горького моря?), о, как легко не помнить, сколь многое возможно домечтать, пока ты спишь там, на планете, где хранится всё то, что повториться не должно.
После полуночи на улицы приходит ветер-уборщик; я выхожу из дому, чтобы сдать ему всё лишнее, и несу озябшие руки в карманах старых брюк.
Могла бы соврать, сощурив глаза, что скучаю по тебе, но это не так.
Я не скучаю, не люблю и не помню.
Но этой поздней ночью, в трамвае, полном робких сумасшедших, я хочу поцеловать именно тебя.
Как тебя звали? Чем пахла твоя рубашка? Пересмеивались ли ямки на твоих щеках, когда ты улыбался мне?
Какими были твои губы?
Мне выходить пора.