desvelo

И один, и два...
Не могу уснуть.
Тихие вдохи падают, скользят стеклянными бусинами по нитке, бьются друг о друга - раз, другой, третий - и замирают до следующего тихого "шшшшш", слетевшего с твоих губ.
Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать...
Ты дышишь слишком тихо для живого, и я боюсь отвлечься, расслабить на миг закостеневший в волнении слух, я боюсь потерять тяжёлую нить. Она всё весомее с каждым вдохом, с каждой прозрачной сферой, ворочающейся от толкающих её сил, а я похожа на жадного рыбака, в чей невод мерно набивается лунная рыба, и он всё ждёт, ждёт, и придёт миг, когда сдастся, лопнет со звоном леска, и бросится в рассыпную моё послушное, немое стадо, оставив по себе рябь.
Двадцать девять, тридцать...
Темны или светлы твои сны? Я могу придумать их сейчас за тебя. Вот бабочки и лист рябины в волосах, вот запах свежей, золотой плетёнки, вот речка с ледяной водой, и снег бровями над окном усталой бойлерной. Я могу всё сделать сама, я могу. Но.
Не могу, не могу уснуть.
В мире, спрятанном под полосатыми шторами, с жужжанием проносится ночная машина, и я роняю бусы, я теряю счёт среди ватных скрипучих холмов небытья. Ты переворачиваешься на другой бок, поскрипывая зубами, одеяло сползает набок, оголяя серебряное, как лунная рыба, плечо. Оно медленно колышет хвостом и уплывает под кастрюлю, но я всё не могу забраться к ней туда, и ветер из окна такой холодный, как камни в реке, той горной реке из твоего сна.
Семь, восемь...
Что же это со мной, почему я болтаюсь поплавком в хмуром предбаннике снов? Я опираюсь на локоть и тяну правую руку к окну, прихлопываю его к раме, будто моль, и газета теперь запачкана пыльцой, серым прахом крыльев, нужно выбросить прочь, но трава слишком мокрая, солёная, зачем ты плачешь, постель вся влажная теперь, и эти змеи с белозубыми ртами, с пушком над губой, целовать очень хочется этот румянец, кусать до ребристой, узорчатой косточки, и щиплется сок, стекая из уголка.
Пятнадцать, шестнадцать...
Под подушкой прохладно, я прячу туда руки, а зимой всегда между коленками, там теплее всего, а когда согреется под брюками автобусное сиденье, то и вовсе уютно, двадцать семь, можно откинуть голову назад, на спинку, и дремать среди смеси духов и дУхов, если бы ещё так не скрипела на зубах ванна и не забивались в глаза и рот острые буквы с лапками, с ножками, сорок три.
Не могу, не могу, не могу уснуть.
Овцы, слоны, лошади, я считала их всех, пока они не ушли, опустив вниз глаза, как цирковые служители после представления, высушенные софитами в изюм с курагой, а потом их мелко крошили бабушки в рисовую кутью, и немножко варенья, и банки в подвале, и воздух в пенициллиновой сетке, антибиотики, шестьдесят, что это?
Соседский ребёнок кричит в исступлении, и вот уже топот ног и клокотание, бормотание, стоны и враз тишина.
Один, два, три...
Если с открытыми глазами, то сильнее хочется спать, слизистая иссушена и бросается в слёзы, и пятна плывут по потолку, облака, и босые пятки на качелях раз-два, раз-два, вертится голова, раз - зелёная трава, два, шестнадцать, кастрюль целое поле, бесконечное пенопластовое поле, и гусиная кожа топорщится в ужасе, в нервах, от коридора в школе, вот здесь был английский, а здесь биология, и парик училки, и линолеум, и лестницы, кадки с цветами, зелёный навес, продавщица в два тела, и внешнее мирно колышется в фартуке, будто желе, губы шевелятся, семьдесят пять, но вместо голоса музыка, тихая музыка и вертолёт, "жжжжж-дыдынь-дзынь", "жжжжж", и руки к окну, мобильный, мобильный поёт и вибрирует в лунной руке,
Утро.