injection

Мне думается уже часто, что я и сама люблю её, что я знаю её подробно, подноготно, до складок век, до запаха волос, вот что ты делаешь со мной.

Ночами прорывает ткань сна и вваливается ко мне на постель её худое белое тело в созвездиях выпуклых родинок, не знаю, почему они бывают такими большими, полупрозрачными - шляпки карликов-грибов - именно на бледных астеничных шеях, наверное, это паразиты-жемчужины, сосущие жизнь, обретающие весомость засчёт таянья человеческой плоти, а тело всё жмётся, жмётся ко мне каменной слабостью ещё тёплого мертвеца, я распластана, раскатана в тонкую плёнку, и заполняются испариной мельчайшие наши несостыковки, надевая меня-плёночку поверх белого, поверх родинок, её горбинка исчезает, её губы припухают, укушенные невидимым любовником, и проступает из анемичных черт моё, моё лицо; "Нет, нет!" - кричу я её телом, извиваюсь и царапаю, стягиваю кожу, себя, с твоей умершей любви, которую ты никогда не похоронишь, уготовив сейчас мне статус размалёванного саркофага, чтобы спрятать вонь разлагающегося чувства.

Я прожила все ваши дни. Они текли из твоего рта и ныряли в пуп - змея, схватившая себя за хвост, бесконечное количество раз переваренное бытие, уже без крови, без цвета, без вкуса, один только приторный сахар, заботливый консервант, облепивший змею неровными белесыми комками, заменивший все вкусы на тоску, ведь что есть сладость, как не детство, которое не вернуть?

Я спала между вами на влажных от вспененных тел простынях, я пробовала на вкус её любимое карамельное мороженое, я писала все ваши письма друг другу, я изошла от не-моих страданий, я отжила уже, но не своё.

Зачем ты делаешь это? Зачем исступлённо прижимаешь к своей груди мою голову, скармливая выхолощенную, бесплодную смесь моим ушам, ведь меня уже рвёт ею, рвёт тобой, рвёт бледной кожей с запахом грибниц, и тяжело, натужно дышит грудь. Ты пользуешь меня, как свежий бинт, сливая внутрь мне из загнившей раны плохую, порченую кровь, я переполнена уже, но ты не стал ведь чище, верно? Всё это тщетно.

Пора закончить твой эксперимент. Не бойся, я не буду ломать иглы, я не буду рвать спрятанные на твоём внутреннем льду пакеты с жидкой, тухлой любовью, я оставляю их тебе, ведь что ты без них?
Моя крошка-любовь, радость моя, тоже умерла, отравилась трупными ядами, я уже похоронила её на заднем дворе и посадила вокруг маргаритки и пару анютиных глазок. Она была наполовину сиротой; я ошибалась, говоря ей, что часть в ней - от тебя. И ошибалась в том, кто был мертвец. Мертвец, конечно, не она, не карамельная русалка. Воняло от тебя, и отравитель - только ты.
Как всё, однако же, издалека и глупо, и нелепо. Сегодня я с тобой в последний раз, дай, поцелую твой прекрасный лоб. Я отпущу тебя.

А ты меня, конечно, нет. Меня ты переваришь и засахаришь, и станешь нежно, страстно, понемногу кормить полученным сиропом какой-то нежный, страстный, пухлый рот.
Ты не останешься, мой ласковый и чуткий доктор Менгеле, без новых белых тел, не так ли?