faim

Меня тянуло к таким, озверевшим от холода собственных тел. И душ.

Я содрогалась и сочилась жалостью, глядя, как, пытаясь согреться, вонзают они дрожащие челюсти в тела других людей, выгрызают куски плоти и глотают их, не переваривая, в неизбывной торопливости надежды, давятся и замирают, призывая молчанием желудочный сок. Но сок не приходит, он никогда не приходит. Только раздувается с каждой порцией лоснящийся белый живот, а в нём, мёрзлом и твёрдом, в идеальном хранилище, - куски наших протянутых рук, наших раздвинутых ног, наших больших воловьих сердец; слои за слоями.

А когда никого не было рядом, звери грызли сами себя в жажде превратить мясо в энергию, они выли от боли, пиля зубами собственные лапы, и всё больше походили на страшных, отвратительных неваляшек, лишённых возможности двигаться и касаться чего-либо, только рот и желудок и пара глаз, чтобы видеть, чьи глаза заплачут, глядя на них, чтобы видеть тех, кого можно сожрать.

Но они быстро учатся, эти холодные люди. Взрослея, они прячут животы под платьями и моют от крови рты, они больше не рвут мясо, а режут его тонкими слоями и кладут на хлеб, и украшают веточкой петрушки. Они даже предлагают испробовать твоей плоти тебе, и кто-то поддаётся, и входит во вкус, и становится неофитом, и теряет рассудок, начиная глодать того, кто окажется под рукой.

Разлюбив каннибалов, ты увидишь, что твоё умение различать их по запаху мёртвых эритроцитов, по крошечной капле крови в углу рта только обострится, и так же безошибочно будут цепляться за твой взгляд их жертвы - с влажными полыми глазами. Тебе не убить, однако, ни одного чудовища, и не вытянуть из их пастей силой убеждения ни одного донора любви; правило такое же, как и везде: найти для себя выход из комнаты может только вошедший.
Я видела тех, кто отвергал правила, я видела их плакаты и транспаранты, их надписи на стенах тюрем и чёрные кресты, нарисованные на лбах хищников, я видела их слёзы бессилия.

Я не лелею надежды спасти тех, кто внутри, у холодных людей. Я стою у двери комнаты, чтобы накинуть на дрожащие плечи тех, кто выйдет, колючее одеяло.