core

И вот ты вырос зерном, крепким, строгим, в тугой горсти. Ты плотен и жарок, и нужно тебе так мало в твоём герметичном мире, и кожура твоя выдержит сотню чьих-то подошв.

В горсти хорошо, знакомо, и плечо держит плечо, и спина трёт спину, и приятно быть сильнее кого-то, и помочь, но тебя терзает мысль о свободе. Тебе снится, как приумножилась бы твоя сила, выберись ты из горсти, попади ты в разрежённый мир, где всё не так плотно, где можно взмахнуть руками.
Ты ворочаешься, ты ищешь выход и находишь его; ты выскальзываешь меж пальцев на сковороду и попадаешь в большой мир. Здесь ещё жарче, и сотни, тысячи незнакомого, прекрасного вокруг, и сердце твоё бьётся всё быстрее, и ты чувствуешь, как набухаешь и рвёшься в стороны, и расширяешься, расширяешься, чтобы соответствовать огромной вселенной! И всё накопленноё тобой уходит на рост кожи для нового полого тела. Ты становишься таким же огромным, как те, кто были здесь до тебя, те, кто теперь вокруг тебя. Это прекрасно, думаешь ты, ощущая необыкновенную лёгкость и прохладу, тебе ничего не стоит воспарить, и в тебе теперь так много места, так много места. Ты пока не называешь это место словом "пустота".

И теперь вокруг большое общество, но все они так огромны, что ты не можешь уже одновременно прикоснуться ко многим из них, да и многие из них плотнее тебя, и в попытке прижаться к ним ты отлетаешь в сторону мыльным пузырём - вы с ними в разных весовых категориях, и эти слои не смешиваются. И ты теперь хрупок, уязвим, и любой из тяжеловесов может сломать тебя, уперевшись лишь рукой тебе в грудь.

Смотришь на пустоту внутри себя и знаешь теперь, что единственный выход - заполнять пустоту. Но для этого нужно теперь так много, а было когда-то - ты помнишь - так мало, но нужно пожирать, нужно поглощать, иначе раздавят, или схлопнешься сам, не выдержав давления новых атмосфер. Ты ешь что попало в страхе погибнуть и плотнеешь вновь, но это уже не та горячая - помнишь? - твердь среди горсти, это вязкая масса беспорядочного бытия, и ты мечешься, и устаёшь, и приходишь снова к горсти, и садишься рядом с ними, тугими. Но ты не влезешь больше туда, ты огромен, ты мастодонт, гулливер среди маленьких крепких людей, и обратного пути нет.

Конечно, ты получишь её, свою ячейку в большом мире, займёшь своё место в пищевой цепи, и тебя будет рвать мутью, съеденной в начале, и стенки твои уплотнятся, и ты заполнишься теплотой, и уменьшишься немного, и родишь крупнотелых детей.
Или, может, ты не найдёшь место и не окрепнешь, и лопнешь однажды от крепкого удара, как тухлое яйцо, и сгинешь, не дав потомства.
А может, ты и не раздуешься вовсе там, на сковороде, а только зажарится, окаменеет твоя кожура, оставив тебя неуязвимым и маленьким навсегда, и ты вернёшься в горсть закалённой сталью, и укрепишь её.

Мы уменьшаемся к смерти. Мы возвращаемся к детству, становясь плотными и горячими зёрнами, нам теперь нужно так мало, и в суете нам всё труднее.
И кто-то придёт в горсть и, улыбаясь, умрёт, отдавая тепло другим, а кто-то, устав от собственного жара, перегорит в одиночку, оставив сухую пустую кожуру на кровати. Это уже не так важно. Ведь жернов движется, и свежий пушистый хлеб я вовремя подам на стол.