cadavre

Фи открывает глаза и смотрит на меня, не моргая, чуть выкатив белки из полупрозрачных губ, обрамлённых жёсткими тёмными волосками.
- Фи, - говорю я шёпотом и закатываю ей рукав, - Спи, Фи.
Мокрый нос иглы тычется в кожу, и Фи снова бултыхается в сон, не успев спрятать под веками первые его кадры, в которых она кормит домашних птиц. Я пальцами прикрываю ей веки и выхожу прочь.
Песок пустыни гудит и ворочается под сатиновой простынёй. То справа, то слева со вздохом поднимаются незрелые холмики девичьей груди, и опадают снова, разглаживая дрожащую ткань. Мне не видать неловкого мастера, терзающего сыпучую массу, но знаю: он влюблён в Фи. По ночам они вместе поют, открывая тёмные рты, пока я режу в палатке тела.
Их привезла мне Фи.

Лет в семь я вскрыл первого, своего. Когда впервые, видимо, обманул мать.
Люди не видят и не могут унюхать тела, это могу только я. Да ещё Фи. Но она боится их трогать, боится резать, только плачет и бьёт костяшками пальцев свой лоб. Но всё же люди чуют их, чешутся, трут под очками глаза, расходуют тысячи тонн мыла в попытках отмыться. Рыдают ещё, наткнувшись на кости. И пахнут. Прошлым пахнут.

Я давно уже чист. Ни запаха, ни пыли, ни атома грязи ко мне не прилипнет; я чищу шкафы каждый день. А бедная Фи, бог мой, всё это тащить за собой, осознавая, смердя, но не в силах поднять целительный нож!
Она привезла мне не меньше сотни. Истлевших порой, почти что скелетов, и свежих, и самых плохих - тех, что между. Не могла больше жить, только скрипела зубами, скрежетала, скулила. Я вынужден был её усыпить, иначе погиб бы в ней разум, а это всегда безвозвратно.

Пока она спит, я режу в палатке тела. Осталась лишь пара десятков, попроще: обманы любимого младшего брата, украденный пенни у бабушки Джилли, сломанный в зависти чей-то велосипед.
Дорежу, дочищу, сожгу - и останется только её приучить к чистоте. А люди от нас теперь далеко. Их вонь далеко. Их трупы.
Можно прожить.

Скорблю, что им, слепым, я никогда не смогу объяснить, где нужно прибрать, чтоб стало светло. Сочтут меня дураком, если скажу: скелеты в шкафах до того, как скелетами стать, были телами и гнили в тех самых шкафах, которые носит с собой на спине, всегда, каждый из них. Улитки с огромным вонючим горбом на плечах, как научить вас осёдлывать ветер?

Вот и последний, и стало светло.
И тихо поёт вместе с песками неспящая теперь Фи, смотрит округлыми глазами, плетёт мне из ниток для ветра седло.
Утром летим.
- Просыпайся, Фи.
Фи открывает глаза и смотрит на меня, не моргая. Фи говорит:
- Люблю тебя!
Я улыбаюсь и перевожу взгляд с глаз Фи. С глаз Фи на её плечи.