lilith

Птичка моя, клади, клади руки мне на грудь, я буду надрывно кричать, я буду вибрировать под ними молнией, зажатой между коленями седого бога, и бог будет смеяться надо мной, над нелепым и небритым - дашь ли мне одно "да" за два моих "не"? - святым, да, я свят теперь, ведь от твоих пальцев пахнет озоном и серебром, ты чистишь меня, как духовку, из которой только что вынула сладкие пирожки, пусть будут с вишней, да?

Отломи и мне кусочек сбоку, где нет корочки, где зубы со стоном входят в мягкое сдобное пузо, и стекает на подбородок сок, но если твои руки все еще на моем сердце, я не запачкаюсь ничем, я отливаю свежей амальгамой и чуть кружится голова у языка, он не найдет никак сосочки нужные, чтобы распробовать тебя, чтобы определить состав и расписать на склянках, что с чем мне после смерти, там, в аду, перемешать, чтоб вспомнить запах, спрятанный в последней складочке между твоей щекой и ухом, когда я щекочу тебя дыханием и ты кричишь "сдаюсь!", и скачет по плечам твой детский смех.

И смех, и слезы, и птичий твой воздушный чих - я спрятал все в коробке от духов, ты думала, я в мусор ее нес, нет, мне они нужнее, чем пластмассовому красному ведру, в них и свет и запах и тепло, и тихо плачет Арво, не останавливайся, только не останавливайся, ты гнешься ветвью, зеленой, тонкой, легкой, и время раскручивается во мне, как на блюдце, и я верчусь, мчусь в будущее, я вижу, как наполнишься однажды плодами, как потянется к тебе ласкающая кисть, сорвет и чуть надкусит вишенку чувственный упругий рот, о, пусть будет мой, пусть будет мой, птичка.

На твоей щеке ресница, загадывай скорей желание и отвечай, с какого глаза отлетела тонкая стрела, как календарный лист с приметами и точным временем восхода, смотри, мы только что прошли в наш новый день босыми и прохладными ногами, ты шла в него по двум моим ступням, а я по двум твоим, и крик твой разломил иссохшийся от жара солнц рассвет, оттуда хлынул дождь, и выпало двенадцать радуг сквозь разлом - в убыток продавцам, давай их завтра детям раздадим, подбросим в поливалки и фонтаны вдоль реки, когда закончим петь и целоваться, когда отнимешь от меня две тонкие руки, но ты не смей, не смей, они теперь как пуповина, они вливают в сердце мне твою серебряную кровь и я кричу.

Все растекается и тает, все тяжелее глазам держать весь мир надо мной, твое пылающее свежестью лицо, темнеющий от сочных капель потолок, бог за окном, кому-то декламирующий стих, и неуместный и слепой при свете дня ночник, и пар из моих губ, и все тверже, холоднее серебро на мне, и кажется, о, ты прости, уже готов тебе сказать, мне б только не уснуть, сказать тебе, моя птичка, мой свет, что я тебя люблю, что я тебя люблю, ты ниже, ниже все склоняешься к моим губам, мне все сложней бороть густой кофейный сон, но ты ведь знаешь и сама, ты слышала не раз, ведь так? - да, знаю, говоришь ты, я знаю, все хорошо, все будет хорошо, и я наконец отпускаю край бытия и выпускаю весь до капли воздух из груди, ныряя в пахнущую строенным кислородом пустоту.