i have a dream

В лесу расцвела магнолия.
Никто не знал, откуда взялось это иностранное дерево в самом обычном лесу, но ходили слухи, что однажды в лесу играли приезжие девочки, и одна из них потеряла тапочек, а в тапочке было семечко. Когда лес прожевал тот тапочек землистыми губами, то вместе с ним сьел и семечко, а вскоре разродился свежим стеблем.
- И непременно семнадцатилетнего, - говорила Маша, - Я о них сейчас книгу читаю. Они такие... Особенные. Внешне уже взрослые, с шершавым баритоном, но еще уверены, что будут жить вечно.
Мы лежали на машином плаще прямо под деревом с огромными цветами, и цветочные затылки едва заметно колыхались под лаской ветра. Солнце кое-как протискивалось меж облаков, выныривало, но, не успев и разу вдохнуть полной грудью, снова исчезало, погребенное под рыхлыми белыми сумоистами.
- Именно поэтому им нужны рядом такие же бессмертные, которые будут напиваться до рвоты, прыгать с мостов в мутную воду и бешено гонять на мотоциклах, сняв руки с руля. Ты, Маша, уже так не умеешь, ты озабочена тем, чтоб не тратить попусту ценное время, ограниченное время. Птица невдалеке пронзительно вскрикнула, захлебываясь весной, и я умолкла. Она тоже знает, что будет жить вечно, подумалось вдруг, все они здесь знают. Птицы, зайцы, ежи, белки, дети, они несут в себе то, чего лишены мы, прекрасные, мудрые, зрелые люди.
Их "навсегда" действительно вечно, а плач действительно безутешен.
- Я понимаю, что он не сможет вернуть мне это ощущение, эту божественность, - Маша заплетает мне косу, и мне от этого сонно и сладко, - Но рядом с его семнадцатью я смогу вспомнить, как это было.
- До тех пор, пока остро не кольнет сердце. А оно кольнет. И ты крикнешь ему тогда, что бессмертия нет, ты будешь тормошить его и рассказывать ему правду о жизни и смерти, ты схватишь его на краю моста и ткнешь в лицо фотографии вздувшихся трупов, лишенная бессмертия, в страхе за его жизнь, ты сделаешь все, чтобы оторвать ему крылья и оставить его насовсем при себе. Да что там, мы все делаем это с нашими детьми.
Я чувствую себя вдруг чудовищем, сморщенным головастиком, проповедующем на полном бабочек лугу, и умолкаю снова. Маша понимает меня по-своему.
- Все не так уж плохо. Смотри, какой вечер.
А вечер действительно уже наступил мягкой сиреневой ногой на лес. Деревья прокусили в небе силуэты самих себя и растворились до утра, веснушки звезд становятся все гуще, и стала остывать земля, но мы не торопимся уходить. Маша пьет горячий чай из термоса, потом протягивает его мне:
- Как было бы прекрасно, если бы этот вечер никогда не кончался.
- Хорошо, не буду, - говорит вечер и ложится на траву около нас, - Я останусь здесь столько, сколько останетесь вы.
Я внутренне посмеиваюсь и поглядываю на Машу, растягиваясь на плаще. Сколько же мы сможем здесь продержаться?
Сколько?