miele di grano saraceno

Все они ждут, что я зажгу в них свет.
Они приходят ко мне с грязными битыми керосинками, со свечами без фитилей, с прогнившими ветками и хотят огня.
- Оля! - кричу я через двор, и Оля отпускает схваченную было за хвост козу и мчит ко мне, подскакивая воробьем, - Оля, на сегодня все.
Она согласно кивает и выходит к калитке, где толпятся люди. Некоторое время они возволнованно бурлят, но вскоре по одному, по двое тянутся к деревне - кто ночевать, а кто, разочаровавшись, на поезд, домой.
- За все время, - обращаюсь я к золотому растрепанному затылку Оли, - за все время только трое из них поняли, что дело в стветильнике, можешь поверить?
Оле нет дела до моих наблюдений и забот, она натянула старую простыню в углу у окна и устраивает кукольный дом.
Она знает, что мне не нужны ее ответы, достаточно того, что рядом со мной есть уши живого существа, в которые я медленно вливаю свои мысли. Скоро в какой-то из них появится зародыш, и я возьму его с нежностью, трепеща, и выращу из него нового себя, подкармливая изо рта птичьим молоком и собой. А настанет момент - и он окажется сыт, тогда меня не станет. Я превращусь в себя, найду и крепко обниму Олю. Ведь человеческое тело не вечно, а свет так быстро его ест. И свет людям нужен всегда.
До перемены еще есть несколько месяцев, хочется успеть побольше, но то и дело оглядываюсь на Олю. Моя Оля, последняя, особенно красива.
Чаще всего это деревенские девочки, смешные, косолапые, и вдруг у некрасивой дворничихи - ребенок-солнце.
Я знаю правила, но так не хочется терять ее прозрачные ушки, и веснушки на спине, и глаза из гречневого меда, и... Хочется успеть побольше.
- Оля, поди ко мне.
Жмется ко мне олененком:
- Хочешь, я тебе спою?
Она поет, а я прикрываю глаза и осматриваю свой маяк. Он ярок и спокоен, но я чувствую, как от голоса Оли ворочается в нем чрезмерная сила, обещает пожар. Придется поторопиться, нужно побольше успеть.
Я отсылаю девочку спать и выхожу под небо.
С дерева утром упала птица, но только сейчас я вспомнил о ней, посадил на место. Птица крякнула и замерла, продолжив сон, и я порадовался отсутствию благодарности в ней.

С рассветом снова потекли люди, как большие серые капли по осеннему окну, они стягивались к калитке и склеивались в большое ртутное озеро.
Входили по очереди, мерзлые, сизые, получали свой свет - и уходили прочь.
У половины огонь снова гас еще до того, как они добирались до станционных касс. Еще треть теряла свет в поезде - сидели на личных своих сквозняках, покачивая меж ног битыми стеклянными грушами душ; как не погаснуть?
Птица снова упала, в этот раз с каким-то особенным гулким звуком, и я рассмеялся, выдав обладателю мокрой ветки больше пламени, чем следовало. Ветка взорвалась светом и стала ярко-красной, а через мгновение рассыпалась от удара оземь - человек, обжегшись чрезмерным, выпустил ее из рук. Я понимал его растерянность и страх, но ничего не мог дать ему взамен.
- Так бывает, - сказал я, обняв его за плечи, - так бывает.
Оля мышкой скользнула в комнату и подмела пепел; через минуту эта часть истории была стерта и унесена на Олином совочке подальше от временной линии. Посетитель, покачиваясь, шел к деревне, нелепо размахивая ставшими вдруг пустыми руками.
В тот день я успел принять всех ждущих. Значит, в деревню не приедет никто до завтрашнего утра.
Хороший час для смены.

- Оленька, - я погладил соломенные кудряшки, - нам пора.
Она волновалась, я видел это по ее глазам, волновалась и думала - будет ли он помнить меня? кто будет следующей Олей? куда денусь я?
Я читал вопросы на ее высоком лбу, но ничем не мог ответить на них, все мои ответы показались бы ей глупым бредом выжившего из ума старика и только напугали бы ее.
Оля принесла мне с дерева птицу, и я почистил ее перья и клюв. Я срезал прядь Олиных волос и положил птице на язык, я обернул Олю шелком и насыпал в ладони горсть сушеной малины.
- Будешь кормить ее, - сказал я.
Я обнял Олю напоследок и крепко сжал птице клюв. Птица кашлянула, взглянула на меня глазом из гречневого меда и снова уснула на моем запястье.

Осталось немногое; я достал себя изнутри и лег себе в рот, я пожевал и сглотнул свою старость, как горькое что-то от кашля, из маминой серебряной ложки.
Я открыл глаза, провел рукой по безбородому лицу; оделся в приготовленный халат.

В деревне тишина и покой, они уже спят, и только одной из них сегодня никак не достучаться до бессознательного.
- Оля, - говорю я тихо, - Оля, нам пора.
На секунду перед глазами проносится золотистый растрепанный затылок, я смаргиваю его, как попавшую под веко букашку, и улыбаюсь маленькой круглощекой девочке.
- Пойдем.
Она крепко берет меня за руку, и свет в ней разгорается сильнее.
- Ты хорошая помощница, Оля, - я треплю ее коротко стриженую макушку и улыбаюсь, глядя в небо, - Людям, Оля, свет нужен будет всегда.