jura

Я живу в доме туч.
Они ложатся по вечерам на мой дом на холме и лижут траву, в ней застревают мелкие капли слюны.
Я видела, как спят лошади в лесу.
Они умирают, закрывая глаза, и только в их грудях ворочается и глядит сквозь ноздри в мир ветер.
Звон бубенцов не затихает ни на миг. Я держу открытыми окна, в них вползают языки облаков, сворачиваются клубками на одеяле и громко храпят, пока я не начну свистеть; свист у меня светло-зеленый, совсем еще мальчишка, с ним целоваться так приятно и выпускать по миллиметру изо рта.
Я вспомнила здесь, среди гор, как долго можно говорить, без остановок, без раздумий, без бритвы в левой, без мер и весей в правой, со ртами на спине и на груди, да босиком по заболоченному лесу, сквозь складки туч, за полукруглыми следами, напевая, чтоб был здесь хоть какой-то звук, иначе колет уши тишина, прокалывает по новой, ведь старая дырочка уже заросла, затянулась, едва заметный шрам, не то, что на колене, мой шестилапый розовый геккон, след топора, отметка временной шкалы.
У отца очень пухлые губы, их хочется пальцами трогать и гладить, и щупать сквозь них пульс; у дочери синие, синие глаза, кукла, ты кукла, наверное, девочка, иначе откуда такой удивительный цвет? У матери волнами, волнами рыжие волосы и тридцати четыре капли усталости - внутривенно. А мальчики, вас всегда много, крик, смех, воздух под коленками. Я смотрю на всех вас, когда вы не видите, я мну вас, отбирая ключицы, вплетаю их в бусы, они едва слышно звенят, как бубенцы у осипших от влаги пятнистых коров.
В сухом горячем месте, где я рожаю воду, есть угли и пахнет сладкой мятой, а на дощатом потолке - три сотни крошек-огоньков, они меняют цвет, пока я, размотав свой белый кокон, краснею и теку, и плачет кожа, и ладонями по бедрам, и песочные часы, пятнадцать минут, не больше, не меньше, скорее же, скорее, иначе я растаю вся, впитаюсь в ткань, и уберут меня, свернув, в корзины для нечистого белья.
Я заболела здесь, смерти просит горло. Но его жалобам не прорваться сквозь сон, и я сплю так много, что исчерпала сны на год вперед, остались только бубенцы и плачущий в лесах туман, и след от шершавого носа на стекле: гуляла и хрустела лютиками лошадь, дышала на окно, чтоб написать мне, напомнить, как меня зовут, но не хватило рук.
Когда же я вернусь? Времени здесь нет, чужеродный телефон молча погасил экран, он понимает, что не нужен никому. А девушка из сыроварни, где по утрам я покупаю круассаны, йогурт и немного бри, мне продала еще варенье небытья. Зачем варить небытие, спросила я, но девушка смеется, как будто брызжет солнце сквозь разбитое стекло, и я бегу обратно в мой туман, чтоб пить там чай и отгонять сорок.
А ты меня не жди, я здесь на месте, и выкатиться сложно, я здесь столетний камень, я сплю в груди у лошадей, и полосатым одеялом прикрываю пуп, нет, ты меня не жди, иди, иди, когда настанет время, я натяну мой с дырочкой картуз и постучу к тебе.