'07-'08
заройся глубже в мерзлый грунт
считай червей до ста
теперь налево три червя - и будет город Шта
на входе встретит мертвый бык
узнаешь, где твой дом
заплатишь воздухом в груди и тусклым серебром
возьми у мертвого кроля в аренду теплый мех,
еду у мертвого слона
сменяй на крик и смех
теперь ложись, накрой лицо,
копи тепло в ступнях,
подумай - там, вверху, мороз,
а ты лежишь в мехах
проспишь январь, проспишь февраль
прекрасный цвет лица
и только в марте мертвый бык придет будить жильца
поешь еды, воды попей, сорви всю кожуру
теперь обратно сто червей
к потоку солнечных лучей
тянуть пучок тугих стеблей
пока не обожрут
каждый божий год
иду в расход
к ноябрю
только вытряхнет осень
последний половик
жизнь моя разбивается оземь
кости, брызги, женский крик
вроде даже привык
не выпрыгиваю теперь из брюк
не иду порыдать в народ
только листом, лучше березовым, набиваю рот
в старом парке остались качели
лодочка подойдет
ну а теперь - выше ели
кудрявым мальчиком из кинолент
час, может, два
но в какой-то момент
жизнь упадет прямо в руки
будет опять жива
скажет идти домой
будет и в этом права
пора конопатить щели и звуки
пора начинать зимовать
смотри, вокруг
моих сложенных за головою рук
торчат остролистые нервы
гладь-не гладь
выпадают они по пять, по тридцать пять
целыми пучками
время мне, верно, укутаться простынями
стать каким-то Хакимом из Мерва
вооружиться слепцами
они ведь не видят, хоть и с глазами
а я крокодил-божество
нелепейшее, бесчуственное существо
не сумею тебя полюбить
но слезой секреторно смогу облить
и заглочу,
прижавшись, тебя всего
каждого из вас со временем заглочу
любовью отравленную саранчу
я хотел обсудить с тобой то, что произошло
и кто виноват
и что нам делать
но ты отползаешь все глубже в свое дупло
могу голос сорвать
да и в попытках тебя догнать
могу лишиться тела
ты, наверное, думаешь, буду тебя стеречь
возле выхода ночевать
обдумывать разговор
ты копишь старательно желчь
чтоб хорошенько меня обплевать
ведь я посягнул на внутреннюю твою кровать
ночью, к тому же! а значит - вор
сиди сколько хочешь в своей древесной норе
сгрызи от отчаянья пару камней
пожелтей кожей
я пересеку восемь лесов, переплыву десять морей
забуду тебя, уснув на замшелом пне
но ты, о, женщина! в прошлом закостенев
простить ни меня, ни себя не сможешь
весна берет под локоток
уводит в сторону
ты сговорился с ней, дружок
добыча поровну?
а как же я, а что же мне,
как побеждённой стороне?
что дать испорченной жене,
упавшей вдруг в цене?
фальшивых пару векселей,
разборки вместо сна?
пошёл ты, тоже мне, злодей.
и ты, весна.
маша-маша,
я знаю, тебе я слишком:
то, что сплю я с тобой, как трёхлетка с любимым мишкой,
что вдыхаю тебя, астматик, с тугой одышкой
и настырно губами жмусь
к тонким пальцам-ледышкам.
я тебя - целиком и внутрь,
ты меня - иногда и наружно.
и тебе от меня никогда
ничего не нужно.
где готов бы тебя убить, сам прошу пощады
и бью морды хотящим тебя камрадам.
маш, я землю всю разодрал бы, ты лишь кивни,
распотрошил снарядом.
но почему же тебе
никогда
ничего
не надо?
Ты больше не пишешь мне?
Ласково мну твои письма, собираю из трепетных листьев букеты, снежки, веера, и клею их плачем, и сплю до утра, забывшись, зарывшись, на рану богаче, умнее, иначе..
Иначе здесь не пройти.
Не чувства сейчас, а культи; неловко толкутся, как пьяные дети, во рту жжётся сладостность пряничной плети, пришли же мне, милый, никто не заметит, но умер, наверно, уже почтальон.
И залит последний посыльный в бетон, ответ не придёт. Ты просто не любишь, я не идиот, но строчки не так уж и в тягость, ведь правда? Ты можешь писать сразу три - наперёд, я так буду рада.
От старых всё меньше тепла.
А я всё пишу, всё пишу "Как дела?", прошу переслать всех прохожих, ты не получать их не можешь! Иначе бы я для тебя умерла, как ты, разложившись в бумажную кожу, в чернильные пятна.
И вот тебя нет.
А я всё стучу, как Орфей, на тот свет, как будто твой новый конверт тебя оживит, и в тысячный раз дверца лифта скрипит, я, жадно припавши к глазку, смотрю, как печальная пьянь-почтальонша листает свою целлюлозную ношу, прижавшись плечом к косяку.
Больше ко мне не звонит.
объяснил бы кто, Господи,
чего ради
ем тебя, задыхаясь, глазами бляди,
и сажусь на колени,
когда посадят,
и твой рот в моих мыслях;
в моей помаде.
мне бы деток бы, Господи,
малых-малых,
мне б уборку в субботу -
начать чтоб с зала,
мне бы мужа - любить чтоб
девятым валом,
и язык бы мне, Господи,
вместо жала.
а они всё целуют -
и всё без толку,
не сползает с принцессы
гримаса волка,
принц не видит невесты
за пьяной тёлкой.
нужно что-то менять.
да, обрежу чёлку.
ах я, дурочка, дурочка
курочка
недомолвки-окурочки
сердце голое
умной дурочки
ты же мне
ты же деточка
щёчки-розочки
письма в клеточку
мне любовь к тебе, деточка, -
над яремной
нейлон
мелкой сеточкой
мне любовь твоя, деточка,
чёрной меточкой
что там дальше у дурочки?
с жизнью в жмурочки
и прыжок с табуреточки
а под сердцем
под чёрной горжеточкой
письма в клеточку
если б не эта любовь,
мы бы, верно, дружили.
и жили:
ты с женой бы,
я - с мужем,
квартиры бы, автомобили.
и на свадьбах друг друга
шампанским бы скатерть облили.
мы бы точно дружили.
уложив несовместных детей,
мало бы пили,
говорили
бы,
ночь закусив душно пахнущим сыром,
одну б на двоих раскурили,
и продули своим половинам в полночный бильярд,
два на два,
простофили.
мы б до гроба дружили.
ты ходил бы ко мне почитать
или в небо смотреть до слезы
на могиле.
ведь всё, все,
что у нас не случилось,
кто у нас не родились
,
меня бы так скоро убили.
если б не наша любовь,
мы бы, может, дружили,
или?
мне не вспомнить ни имени,
ни строки
(время-лекарь прижгло заклятьем)
только спелый румянец его щеки
и малиновый шорох платья
встреча будет - каких-то сто лет спустя
он за руку, а я под руку
мы сыграем синхронно в слепых котят
охранив сладкий мёд от лука
но, земные стащив со ступней носки,
о любви что смогу сказать я?
вспомню спелый румянец его щеки
и помятое в спешке платье
нам любовь не измерить только свою
а с чужой как-то просто
и ценник, и сорт
пусть одни
(идиоты)
серенады поют
мы другим за презренье готовы сдать форт
маскируя наивность скучающим лбом
пряча песни и вирши
от глаз Той Одной
обрастая грехами
тоской
серебром
он мутирует в сволочь
твой нежный герой
и войдёт без ключа
и уйдёт без него
разучившись прощаться
позабыв, как прощать
ты заплачешь
лишившись Того Одного:
"настоящих мужчин больше нет, не достать"
мать моих детей
наизусть бармалеев и пухов
пальцем прядку, склонившись, за ухо
от рубашек твоих - сладким духом
женских грудей
мать моих диких детей
надевая на пальцы зверушек
кашу в рот, обещая ватрушки
пряча смех
и от кошкиной тушки
отмывая клей
ах ты, мать моих спящих детей
сполз твой стоптанный розовый тапок
спи, малыш, повернись только набок
я укрою теплей
составляешь
свой декабрьский счёт
на костяшках пальцев
выставлен за год
свежей скрепкой жалится
с подбитьем итогов и глаз
со штрафными рюмками
в подарок - салютный фугас
и из плюша свинья
хрюкает
в животе у бесснежной
бесплодной зимы -
месиво праздников
блёстки еловой космы
католики
старообрядники
дарёный мёрзлый шоколад
в маршрутке начатый
угарного газа смрад
и пыль
а впридачу - ты
если я исчезну вдруг...
если я исчезну вдруг,
не успев тебе ответить,
ты прости секреты эти
и утихший сердца стук -
если я исчезну вдруг...
если я исчезну вдруг,
без намёков и прощаний,
в путь шагнувши утром ранним,
отключив страстей утюг,
не держи, прошу я, зла.
не держи, прошу я, зла,
но и ждать меня не стоит.
я взяла с собой простое,
значит, память не взяла.
если встречусь вновь тебе...
если встречусь вновь тебе,
подпущу с опаской ближе,
и слеза щеку оближет,
и нога замедлит бег -
но тотчас слезу сотру,
если я исчезну вдруг...
Я сплю вверх ногами, чтоб пятками гладить луну, а старый орех мне теперь и кормушка, и дом. В моих волосах поселилась ворона и мостит гнездо, а пальцы раздвинул, стремясь к небесам, дикий нут.
Тот, кто зайдёт в мои сны, мне оставит на память любовь, прочь же уносит за ухом воронье перо, смех на устах, да орехов поспелых ведро, да вот - привычку мечтать по ночам с закушённой губой!
Эй, мой красивый, приснившийся мне мальчуган! Играй со мной в прятки, ищи по белкам светлых глаз! Грей мой цветок в своей нежной ладони - лучшей из ваз, не рассуждай, не надейся, представь, что беспечный ты Пан!
От грецкой листвы моя кожа смуглей желудей, ищи меня снова, найди меня спящей средь веток, и тихо целуй до утра! А утром сбеги навсегда с неуклюжим "прости, мне пора" - в свой мир из будильников и простыней.
я читаю чужие письма
письма не мне
твои буквы походкой лисьей
к чьей-то жене
я читаю, сбивая вдохи
в плотный комок
загибая на лучших строках
всхлип в уголок
я читаю - во тьме кромешной
и сняв кольцо
чтоб не видеть больным и грешным
своё лицо
я читаю, сорвав с конверта
строку "Кому:"
и тебе не пишу ответов
ни к чему.
у осени в учениках
хожу.
сурова.
прикроет теплее пах,
заставит ходить в носках,
зароет в листве щенка,
наносит в подъезд песка,
звеня язычком брелка-
коровы.
завариваем вместе чай
и пьём.
вприкуску.
туманный, озябший лай,
не нужно, не провожай,
кромсает рассвет трамвай,
пишу на стекле "прощай";
никто не поймёт, пускай,
по-русски.
что-то ушло из взгляда
и уступило место
вместо сверчков - цикады
вместо плетёнки - тесто
тёплыми стали руки
тихими - сны и речи
кажется, больше скуки
кажется, дни помельче
кажется, я взрослею
раз захотелось в школу
раз после лжи краснею
раз мне хватает "полу-"
раз о любви тебе я
вслух, без манер и флирта
раз сознаю, светлея:
он всё такой же, мир-то.
К сизым окнам, любовно вздыхая,
прильнула жара.
Ну а я - я живу по ночам на балконе
и трогаю взглядом луну.
Мы всё рядим, заметила, чувства
в слова, в номера..
И вот так, в непонятном тряпье, в полукоме
пускаем любови ко дну.
Я пишу тебе письма -
на старых газетах,
на влажном стекле,
убивая их сотнями взмахом ладони,
на сердце плетя седину,
я рыдаю над тем,
как язык наш тяжёл и нелеп;
он - испанский сапог,
в нём любовь моя стонет.
Помог бы спасти...
Ту, одну.
я с пустыми руками - к Вам
я босой и промёрзший хам
и не смерить уже весам
сколько я причинил, соврам
а у Вас - из камней очаг
и в глазницах души - свеча
и слеза её горяча
и не рубит судьба сплеча
нас так глупо свели пути
у подножия тридцати
когда сложно себе простить
да разрушено всё почти
и в неверии наших лет
не решившись - эх - на букет
к Вам с пустыми руками..
нет!
к Вам с любовью.
сняв броньжилет.
о чём мне тебе рассказать, о возможном последствии?
о ссорах, угрюмом молчании, несоответствии?
о страхах и брошенном в урну ненужном доверии?
о том, что не нужно второй мне, избыточной, серии?
вернулся ко мне, как к забытому, сытному ужину;
но ужин, прости уж, отпрянет, живой и разбуженный.
но ужин, пожалуй, тебе не ответит на чувствия,
а ласково, твёрдо оформит отказ - и напутствие.
прошлое надев
набекрень
на покрытый шрамами лоб
подтянув под грудь
страх-ремень
постучу в родное стекло
помашу бутылкой вина
предрассветной мине твоей
влезу в рот разини-окна
худший из незваных гостей
ты достанешь с полки стакан
на двоих один - повелось
я, состроив вдруг дурака
чмокну в лоб, под прядкой волос
ты мне подыграй, мой малыш
будто не прошло столько лет
будто по ночам рядом спишь
по утрам пакуя обед
я курю, ты смотришь в упор
в поиске ли новых морщин?
ты неспешно вьёшь разговор
я - твоих считаю мужчин
время слишком быстро всегда
между нами
будто экспресс
и стоим, зажав провода
в каждой встрече -
кровь да порез
жизнь, по сути, нам не важна
новости из праздных дворцов
важно
что ко мне
из окна
выглянет родное лицо.
Моё сердце похоже на его плечи:
здесь наколка "Люблю тебя, Нюра!"..
Вот и я норовлю всё - дура -
в себя заколоть покрепче.
Навечно.
Мы курим одну на двоих сигарету;
он выпускает дым - я вдыхаю,
перемешав с терпким привкусом старого мая
и ожидая невинное, скользкое лето.
Мне не жаль, что он сделает с нашим "завтра":
напоров его на кол, превратит в "навсегда"
и уйдёт, оставив на память года
да полпачки белеющих пальцев под надписью "Ватра".
в небо
то, что по левую руку
хочет вломиться кто-то
сквозь трещины видно
что у него
избыточно света
будто меди у жмота
ослеплённый собою
он жаждет
любою ценой
сбежать и остыть
не пустят
ведь нас здесь
читала
и так
тьма темноты
тебе бы лампы сменить
я кричу
и машу
перебивая гром
глядишь бы
приняли в общем котле
за своего
пустили бы в дом
в битве
увы
каждый слышит только себя
побьётся ещё
и затихнет
дыша и сопя
закроют со мной
глаза
боявшиеся грозы
можем пока вздремнуть
подставив для сбора слёз
медные тазы